Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Свидетельство о публикации

Автоматическая выдача свидетельства о публикации в официальном СМИ сразу после добавления материала на сайт - Бесплатно

Добавить свой материал

За каждый опубликованный материал Вы получите бесплатное свидетельство о публикации от проекта «Инфоурок»

(Свидетельство о регистрации СМИ: Эл №ФС77-60625 от 20.01.2015)

Инфоурок / Русский язык и литература / Конспекты / « Перед Господом не постесняюсь называться Донским казаком ». Николай Николаевич Туроверов
ВНИМАНИЮ ВСЕХ УЧИТЕЛЕЙ: согласно Федеральному закону № 313-ФЗ все педагоги должны пройти обучение навыкам оказания первой помощи.

Дистанционный курс "Оказание первой помощи детям и взрослым" от проекта "Инфоурок" даёт Вам возможность привести свои знания в соответствие с требованиями закона и получить удостоверение о повышении квалификации установленного образца (180 часов). Начало обучения новой группы: 28 июня.

Подать заявку на курс
  • Русский язык и литература

« Перед Господом не постесняюсь называться Донским казаком ». Николай Николаевич Туроверов

библиотека
материалов

« Перед Господом не постесняюсь называться Донским казаком »


Николай Николаевич Туроверов - это наша совесть. Его стихи актуальны и сейчас. Россия так и не смогла выйти из гражданского противостояния. Только снизился его накал, что мерцает до сих пор и готов вспыхнуть как когда-то.

Творчество Туроверова - чистилище. Оно освежает душу и укрепляет разум. Наш долг перед этим мальчиком, искренне любившим свою Родину, дать вторую жизнь его стихам для оглохшего и приземлившегося от погони за прибылью потомства.

С волнением и радостью представляю Вам стихи одного из самых значительных русских поэтов XX века Николая Николаевича Туроверова. 
Его имя долгие годы находилось под запретом. Человек, чьи стихи тысячи людей переписывали от руки, поэт, сумевший выразить трагедию миллионов русских участников Белого движения и всю тяжесть вынужденного изгнания, был почти неизвестен на своей Родине, которую так любил. Воспевший красоту Донских земель, казачью историю и традиции, он 53 из 73 лет жизни прожил во Франции и никогда не увидел родных станиц.... Кроме стихов, которыми поэт согрел столько душ, он очень много сделал для спасения реликвий русской военной истории. Именно с его участием было вывезено в Европу собрание Лейб-гвардии Атаманского его Императорского Высочества наследника Цесаревича Полка, именно он стал организатором многочисленных русских исторических и военных общества. 
Такие люди, как Н.Н. Туроверов, не давали забыть на чужой земле русским людям, их детям и внукам, кто они и откуда родом. Его творчество очень нужно нам и сейчас, сегодня, в непростые для России времена. Потому что Туроверов явил пример конкретных дел в самые трудные моменты истории. Воин, поэт, исследователь, собиратель исторических раритетов - все слилось в нем, ставшим одной из самых ярких фигур в нашей культуре. 
Книги Николая Туроверова важны для Российского Фонда Культуры. Более десяти лет занимались возвращением наследия русского зарубежья, потому, что русская культура едина, и стихи, написанные по-русски, остаются русскими, где бы они ни были написаны. И то, что у российских читателей теперь есть возможность взять в руки книгу этого замечательного поэта - большое достижение. Это подарок всем, кому дорога русская литература и история...".

Его имя на долгие десятилетия было вычеркнуто из русской литературы. Его стихи в СССР тайно переписывали от руки, во многих казачьих станицах и хуторах ходили легенды, что где-то тут он то ли жил, то ли останавливался вместе с казачьими отрядами во время Гражданской войны. Участник отряда Чернецова, одного из первых казачьих командиров, поднявших на Дону организованное сопротивление большевистской власти, пулеметчик артиллерийской команды Донского корпуса, поэт, сумевший с поразительной силой выразить тоску изгнания и трагедию казачества, почти уничтоженного после 1917 года, он вернулся на Родину через двадцать лет после смерти в 1972 году в Париже. Вернулся своими стихами.

Николай Николаевич Туроверов покинул Россию на одном из последних пароходов во время великого исхода 1920 года. Потом его строки, посвященные тем трагическим ноябрьским дням, долго цитировали, зачастую даже не зная автора:

Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня,

Я с кормы все время мимо

В своего стрелял коня.

Большую часть своей жизни Туроверов прожил в столице Франции, но в стихах поразительно точно, без единого лишнего слова, возвращался к родным краям, увидеть которые ему было не суждено.


И слез невольно сердце просит,

И я рыдать во сне готов,

Когда вновь слышу в спелом просе

Вечерний крик перепелов.


«Голгофа» Белого дела, осмысление новой роли, которую русским изгнанникам суждено было сыграть в страшном двадцатом веке, воспоминания о пережитых днях, разломавших и его собственную жизнь, и судьбы современников, — вот основные мотивы поэзии Туроверова. Он мог выразить то, что терзало тысячи его соотечественников, мысли и чувства бывших подданных Российской империи, ставших эмигрантами. Смыслом их жизни становились воспоминания.


Что теперь мы можем и что смеем,

Полюбив спокойную страну,

Незаметно, медленно стареем

В европейском ласковом плену.


Популярность Туроверова была необычайна, особенно в военных и казачьих кругах русского зарубежья. В эмиграции он был тем, кем были для своих современников Есенин или Высоцкий. Настоящим народным поэтом. «Глубина чувства и мысли, штриховая образность, реальность, скупая сжатость слов и звучность его стихов как бы кровно вырываются из сердца, любящего и знающего казачий быт... Николай Николаевич начал читать свои стихи... Окончено. Минутная тишина, тишина забытья и дружный взрыв аплодисментов. А потом совершенно незнакомые люди, видевшие впервые Туроверова, шли к нему, жали руку, со слезами на глазах целовали его. Крепкая любовь казака к своему родному краю, так легко совмещавшаяся со служением России, не всегда и не всем, неказакам, понятная, казалось, была понята всеми, заразила своей силой, объединила всех». Так писал о выступлении Туроверова его друг, еще один известный поэт русского Парижа Владимир Смоленский.

Стихи Туроверова появлялись в казачьих газетах и журналах, их переписывали и читали на русских военных и литературных вечерах повсюду, где жили изгнанники из России, — в Аргентине и Алжире, в США и Югославии. И, конечно, во Франции — стране, в которой он прожил пятьдесят два года и нашел вечный покой на знаменитом кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Стране, для которой он нашел такие слова:


Лучшие тебе я отдал годы,

Все тебе доверил, не тая, —

Франция, страна моей свободы,

Мачеха веселая моя.

Но кроме фантастического поэтического таланта, которым он согрел столько людей, Туроверов был еще и историком, и издателем, и организатором выставок. И сегодня специалисты считают его одним из лучших знатоков казачьей иконографии и русского портрета. Если в Париже открывались выставки «Казаки», «Суворов», «1812 год», «Лермонтов», то не было никаких сомнений — за ними стоял этот невысокий плотный человек. Именно Николай Николаевич сделал все, чтобы сохранился музей его родного лейб-гвардии Атаманского полка, вывезенный казаками в Париж. Он был главным хранителем уникальной библиотеки генерала Дмитрия Ознобишина, публиковал статьи по истории казачества и русской военной славы. Он правдами и неправдами доставал средства, чтобы выкупить очередную русскую военную реликвию, появившуюся на какой-нибудь парижской барахолке. В научной работе Николай Николаевич всегда был очень тщателен и точен.

«Казачий альманах», «Русская военная старина», календари — чем только не занимался Туроверов. Он не давал окружающим опускать руки, заряжал своих товарищей энергией и силой, которая помогала жить.

Искать я буду терпеливо 

Следы казачьей старины: 

В пыли станичного архива, 

В курганах древней целины, 

В камнях черкасского раската, 

На приазовских островах, 

В клинке старинного булата, 

В могильных знаках и словах.


В его стихах была подлинная, настоящая ностальгия, та, которой так не хватает сегодняшним «псевдобелогвардейским» бардам. Но строки Туроверова, даже самые трагические, все равно дарили надежду...


Помнишь вьюжный день на Перекопе, 

Мертвый конь, разбитые ножны... 

Много лет живя с тобой в Европе, 

Ничего забыть мы не должны.


Биография Николая Туроверова была очень похожа на судьбы сотен тысяч людей, раздавленных «красным колесом». Он родился 18 (30 по новому стилю) марта 1899 года в станице Старочеркасской области Войска Донского.

Мать и отец происходили из старинных казачьих фамилий. Отец, тоже Николай Николаевич, был судебным следователем, о матери известно только, что ее звали Анна Николаевна Александрова. Они сгинули то ли в лагерях, то ли в ссылке. Туроверов долго не имел о них никаких известий, но память о матери не оставляла его до конца дней.


И скажет негромко и сухо,

Что здесь мне нельзя ночевать,

В лохмотьях босая старуха,

Меня не узнавшая мать.


Зато в эмиграции рядом с ним был младший брат Александр. Вдова Александра Николаевича, Ирина Ивановна Туроверова, ушедшая из жизни пять лет назад, сделала все, чтобы стихи брата ее мужа наконец-то были изданы в России.

Поначалу в жизни казачьего поэта все было очень похоже на судьбы других его сверстников. Станица, любящий и зажиточный казачий дом, Каменское реальное училище. А дальше началась Первая мировая, и все рухнуло. Туроверов поступил добровольцем в лейб-гвардии Атаманский полк, потом ускоренный выпуск Новочеркасского военного училища, Атаманский отряд, отряд полковника Чернецова, Степной поход. В ноябре 1919-го Николай стал начальником пулеметной команды родного Атаманского полка. За несколько месяцев до исхода награжден Владимиром 4-й степени и получил чин подъесаула. Несколько раз был ранен, но, наверное, слишком многое надо было ему сделать в этой жизни, и судьба хранила его. На борт одного из последних пароходов Туроверов поднялся вместе с женой, красавицей-казачкой Юлией Александровной Грековой. Они были вместе до 1950 года, когда она ушла из жизни. Без нее ему предстояло жить еще двадцать два года:

Все тот же воздух, солнце...

О простом, О самом главном:

о свидании с милой

Поет мне ветер над ее крестом,

Моей уже намеченной могилой.


Поразительно, как просто он умел сказать о самом главном. Сказать так, что перехватывало горло.

1920-й год. Огромный, продуваемый всеми ветрами лазарет на греческом острове Лемнос, потом Сербия, где родилась дочь Наталья. Поэт грузил мешки с мукой, работал батраком и все время, как только была свободная минута, писал стихи, которые переписывались, пересказывались, расходились в сотнях списков. Дальше — Париж, Сорбонна, снова работа по ночам. Пять книг стихов, Иностранный легион в начале Второй мировой бойни. Стихи и беспрерывная работа по сохранению казачьей и военной русской славы.


Пора, мой старый друг, пора,

Мы зажились с тобою оба,

И пожилые юнкера

Стоят навытяжку у гроба.


В Париже в 1928 году он издает свой первый сборник стихов "Путь". Основные темы его стихов в этом сборнике - степь, станица, Новочеркасск. Он один из активных создателей казачьего землячества, неустанно собирает предметы русской, военной истории, организует выставки.

В 1937 году выходит второй его сборник "Стихи". Во Вторую Мировую он сражается в рядах Иностранного Легиона, коему и посвящен его стихотворный цикл "Легион". Несмотря на тяжесть военных лет в 1942 году Туроверову удается издать новый сборник стихов, следующие выйдут в 1945 и 1955 годах.

После войны он так же продолжает активно участвовать в жизни казачьего землячества, в течении 11 лет председательствует в парижском Казачьем союзе, организует выставки "1812 год", "Казаки", "Суворов". Создает "Кружок казаков-литераторов", музей лейб-гвардии Атаманского полка.

В 1960 опубликует в журнале "Новое слово" свою повесть "Конец Суворова". Но все равно известен он как поэт. Его творчество сравнивают с творчеством Гумилева и Бунина, сложно судить сколь верны эти оценки. Но он был и остается великим донским поэтом.

Николай Николаевич умер 23 сентября 1972 года в парижском госпитале Лари-Буазьер, похоронен на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Но в разлуке с тобой не прощаюсь,

Мой далекий отеческий дом, —

Перед Господом не постесняюсь

Называться Донским казаком.


После выхода фильма «Никита Михалков. Русский выбор», где одна из серий почти целиком посвящена Туроверову, о «казачьем Есенине» узнали миллионы людей. Письма в Российский фонд культуры на имя Михалкова приходят сотнями., И почти везде один вопрос — расскажите больше об этом замечательном поэте...


Николай Николаевич Туроверов - уроженец станицы Старочеркасской, донской казак. Перед войной он закончил реальное училище, а с началом войны в 1914г. поступил добровольцем в Лейб-гвардии Атаманский полк, воевал, потом -ускоренный выпуск Новочеркасского военного училища и снова фронт. 
После Октября вернулся на Дон, и в отряде есаула Чернецова сражался с большевиками. Участвовал в Ледяном походе, был четырежды ранен.

В ноябре 1919 г. стал начальником пулеметной команды Атаманского полка, музей которого потом вывез во Францию. За несколько месяцев до исхода награжден Владимиром 4-й степени. На одном из последних пароходов врангелевской эвакуации покинул Крым.
Затем был лагерь на острове Лемнос, Сербия, Франция. Во время Второй Мировой войны воевал с немцами в Африке в составе 1-го кавалерийского полка французского Иностранного легиона, которому посвятил поэму "Легион".

Вернувшись в Париж, работал в банке и активно участвовал в жизни белоэмигрантов - казаков. Создал "Кружок казаков-литераторов", возглавлял Казачий Союз, был главным хранителем уникальной библиотеки генерала Дмитрия Ознобишина.
Умер поэт Туроверов в 1972г. и похоронен на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
В России вышла книга его стихов: Туроверов Н.Н. "
Двадцатый год - прощай, Россия! " - М., 1999.


Творчество Николая Туроверова


МАЙДАН


Они сойдутся в первый раз
На обетованной долине,
Когда трубы звенящий глас
В раю повторит крик павлиний,
Зовя всех мертвых и живых
На суд у Божьего престола
И станут парой часовых
У врат Егорий и Никола;
И сам архангел Михаил,
Спустившись в степь, в лесные чащи
Разрубит плен донских могил,
Подняв высоко меч горящий. —
И Ермака увидит Бог
Разрез очей упрямо смелый,
Носки загнутые сапог,
Шишак и панцырь заржавелый;
В тоске несбывшихся надежд,
От страшной казни безобразен,
Пройдет с своей ватагой Разин,
Не опустив пред Богом вежд;
Булавин промелькнет Кондратий;
Открыв кровавые рубцы,
За ним, — заплата на заплате, —
Пройдут зипунные бойцы,
Кто Русь стерег во тьме столетий,
Пока не грянула пора
И низко их склонились дети
К ботфортам грозного Петра.
В походном синем чекмене,
Как будто только из похода,
Проедет Платов на коне
С полками памятного года;
За ним, средь кликов боевых,
Взметая пыль дороги райской,
Проскачут с множеством других
Бакланов, Греков, Иловайский,
— Все те, кто славу казака
Сплетя со славою имперской,
Донского гнали маштака
В отваге пламенной и дерзкой
Туда, где в грохоте войны
Мужала юная Россия, —
Степей наездники лихие,
Отцов достойные сыны;
Но вот дыханье страшных лет
Повеет в светлых рощах рая
И Каледин, в руках сжимая,
Пробивший сердце пистолет,
Пройдет средь крови и отрепий
Донских последних казаков.
И скажет Бог:  
            — "Я создал степи
Не для того, чтоб видеть кровь",
— "Был тяжкий крест им в жизни дан",
Заступник вымолвит Никола:
"Всегда просил казачий стан
Меня молиться у Престола".
— "Они сыны моей земли"!
Воскликнет пламенный Егорий:
"Моих волков они блюли
Среди своих степных приморий".
И Бог, в любви изнемогая,
Ладонью скроет влагу вежд
И будет ветер гнуть, играя,
Тяжелый шелк Его одежд. 
1922

ДЕВЯТЬ ВОСЬМИСТИШИЙ


1.
Еще сердце, как будто, исправное;
Но не верит больше стихам.
Только лучшее самое главное
Перед смертью тебе передам.
И ты щедро станешь разменивать
Серебро на медный грош, —
Уверять, что я на Тургенева
Безответной любовью похож.
2.
Все теряю время на людей ненужных,
На ненужные затеи и дела,
Все стараюсь в непробудной стужи
Отогреть закоченевшие тела.
Все людей живых найти стараюсь
И своим, в который раз, кольцом
Снова расточительно меняюсь.
С погибающим от скуки мертвецом.
3.
Широка, просторна и легка
У казачки вольная походка, —
Так плывут над степью облака,
Так плывет и парусная лодка,
Лебединой грудью наклонясь,
Так любовь внезапная приходит,
Так и ветер в буераках бродит,
Никого на свете не боясь.
4.
Учился у Гумилёва
На всё смотреть свысока,
Не бояться честного слова
И не знать, что такое тоска.
Но жизнь оказалась сильнее,
Но жизнь оказалась нежней,
Чем глупые эти затеи
И все разговоры о ней.
5.
Есть стихи, которых не повторишь.
Знаю, не к лицу мне грусть.
Зря ты их меня читать неволишь,
Зря запоминаешь наизусть.
А потом не понимаешь шуток
И не веришь в беззаботный смех,
Для тебя любовь, как первопуток,
Для меня — уже последний снег.
6.
Одинаково для бедных и богатых
Светит солнце и цветут цветы,
В небо поднимаются закаты,
Звезды ниспадают с высоты.
Одинаково Господь внимает
Всем молитвам и прощает всех.
Кто же нам с тобою посчитает
Нашу нежность за великий грех.
7.
Так и ночью узнаешь наощупь
В темноте знакомые черты.
Стала ты доступнее и проще,
Но рабынею не стала ты.
И в неволе, в нищете, в позоре,
Черным воздухом мучительно дыша,
Всё еще гуляет на просторе
Смерти не подвластная душа.
8.
Ничего не сохранила память
Из того, что сердце берегло.
Все, что было неразлучно с нами
Отлетело, отсняло, отцвело.
Каждый день рождается впервые.
Что такое память и к чему?
Каждый день ворота золотые
Раскрываются в Господнем терему.
9.
В этой доле самой лучшей,
Самой страшной и простой,
Я тебе доверил ключик
От шкатулки золотой.
В ней лежит моя тревога,
Сердце вещее лежит
И, на самом дне, немного
Нерастраченной души. 
1946





"В скитаниях весел будь и волен,
Терпи и жди грядущих встреч, —
Тот не со Мной, кто духом болен,
Тому не встать, кто хочет лечь.
Простор морей, деревья пущи
И зреющий на ниве злак
Откроют бодрым и идущим
Благословяющий Мой знак.
В лицо пусть веет ветер встречный, —
Иди — и помни: Я велел".
Так говорил Господь, и млечный
На темном небе путь блестел. 

1922

СОЧЕЛЬНИК
Темнее стал за речкой ельник.
Весь в серебре синеет сад
И над селом зажег сочельник
Зеленый медленный закат.
Лиловым дымом дышат хаты,
Морозна праздничная тишь.
Снега, как комья чистой ваты,
Легли на грудь убогих крыш.
Ах, Русь, Московия, Россия,
Простор безбрежно снеговой,
Какие звезды золотые
Сейчас зажгутся над тобой.
И всё равно, какой бы жребий
Тебе ни бросили года,
Не догорит на этом небе
Волхвов приведшая звезда.
И будут знать и будут верить,
Что в эту ночь, в мороз, в метель
Младенец был в простой пещере
В стране за тридевять земель. 
1926


Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;
Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,
Ни протянутых к берегу рук, —
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,
Напряглась и такою осталась
Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода. 
1926





Над весенней водой, над затонами,
Над простором казачьей земли,
Точно войско Донское, — колоннами
Пролетали вчера журавли.
Пролетая печально курлыкали,
Был далек их подоблачный шлях.
Горемыками горе размыкали
Казаки в чужедальних краях. 
1938



Я знаю, не будет иначе.
Всему свой черед и пора.
Не вскрикнет никто, не заплачет,
Когда постучусь у двора.
Чужая на выгоне хата,
Бурьян на упавшем плетне,
Да отблеск степного заката,
Застывший в убогом окне.
И скажет негромко и сухо,
Что здесь мне нельзя ночевать
В лохмотьях босая старуха,
Меня не узнавшая мать. 
1930



О, как нам этой жизни мало,
Как быстро катятся года.
Еще одна звезда упала,
Сияв над нами, отсияла,
Не засияет никогда.
Но береги наш дар случайный,
Идя с другим на брачный пир,
Возвышенный, необычайный,
Почти неощутимый, тайный, —
Лишь нам двоим доступный мир. 
1938

С каждым годом все лучше и лучше
Эти ночи весною без сна,
С каждым годом настойчивей учит
Непонятному счастью весна.
Все скупее, вернее и проще
Нахожу для стихов я слова;
Веселее зеленые рощи,
Зеленее за ними трава,
Голубее высокое небо,
Всё короче положенный срок.
О, как вкусен насущного хлеба
С каждым годом все худший кусок. 
1939




ПИЛИГРИМ
Мне сам Господь налил чернила
И приказал стихи писать.
Я славил все, что сердцу мило,
Я не боялся умирать,
Любить и верить не боялся,
И все настойчивей влюблялся
В свое земное бытие.
О, счастье верное мое!
Равно мне дорог пир и тризна, —
Весь Божий мир — моя отчизна!
Но просветленная любовь
К земле досталась мне не даром —
Господь разрушил отчий кров,
Испепелил мой край пожаром,
Увел на смерть отца и мать,
Не указав мне их могилы,
Заставил все перестрадать,
И вот, мои проверя силы,
Сказал: "иди сквозь гарь и дым,
Сквозь кровь, сквозь муки и страданья,
Навек бездомный пилигрим
В свои далекие скитанья,
Иди, мой верный раб, и пой
О Божьей власти над тобой". 
1940

La terro maire, la Naturo,
 Nourris toujours sa pourtaduro
 Dou meme la.         Mistral.

Меня с тобой земля вскормила
Одним и тем же молоком,
И мне близка твоя могила,
Твой мирный провансальский дом.
Шумят оливковые рощи
И Рона быстрая шумит.
Учись писать, как можно проще,
Твоя земля мне говорит.
И ветер твой, — рукой поэта, —
Так нежно гладит по лицу.
Вот и мое подходит лето
Уже к законному концу.
Не все еще вокруг угасло
Для жизни бурной; но пора
И мне оливковое масло
Собрать для Божьего двора. 
1940

Постучится в эти двери нищета,
С нищетою постучится доброта;
Две сестры — два Божьих близнеца
Будут ждать тебя у этого крыльца.
Всё, что было раньше — позабудь!
Собирайся же в последний путь,
Выходи, не опасаясь, на крыльцо:
Знают две сестры тебя в лицо.
Даст тебе свой посох доброта
И суму наденет нищета.
Выведут к просторам всех дорог
И, прощаясь, скажут: "ты убог,
Но теперь ты Господом храним,
Лишь Ему подвластный пилигрим". 
1941

ДИАЛОГ
"Что ты найдешь в стране печальной,
В твоей стране среди снегов?
Зачем ее холодной тайной
Твоя отравлена любовь?
Зачем ты ждешь ее ответа,
Когда ты должен быть ничей
Как этот ветер, иль как этот
Незамерзающий ручей.
Что надо жизни человечьей?
Что ищешь ты? Тебя здесь ждет
Мое вино и сыр овечий,
Домашний хлеб и дикий мед.
Живи со мною на свободе
И пей из кубка моего
За жизнь, в которой все проходит
И не проходит ничего."
"... Я внял тебе. Внимай мне тоже
О дальней родине моей,
И знай, что нет страны моложе,
И человечней и нежней;
Что труден путь ее извечный,
Но ей нельзя с него свернуть,
Когда над ней сияет Млечный,
Единственный на свете, путь;
Когда ведет к всемирной лире,
Сквозь кровь, сквозь муки и гроба,
Ее чудеснейшая в мире
Неповторимая судьба." 
1943





Уже никто чудес не просит,
И больше нет на свете слез,
А смерть все так же мерно косит
Свой нескончаемый покос.
Но вот, за звонкою косою,
Почти в беспамятстве, в бреду,
До тла сожженной полосою
Я, зачарованный, иду;
Гляжу на грозное движенье
Косы в испытанной руке,
На странный взмах и на паденье
Людей совсем невдалеке.
Но нет в душе тоски и страха
И вижу я: из пустоты,
Из кровью залитого праха
Растет трава, цветут цветы,
И лес весенний зеленеет
И льется дождик на поля,
И с каждым часом хорошеет
Испепеленная земля.
И смерти нет... А за косою
Идет мой пращур и поет,
И загорелою рукою
Меня манит, меня зовет. 
1944



На простом, без украшений, троне
Восседает всемогущий Бог.
Был всегда ко мне Он благосклонен,
По-отечески и милостив и строг.
Рядом Ангел и весы и гири, —
Вот он — долгожданный суд!
Всё так просто в этом райском мире,
Будто здесь родители живут.
На весы кладется жизнь земная,
Все мои деянья и грехи,
И любовь к тебе, моя родная,
И мои нетрудные стихи.
Сколько веса в этой бедной лире,
Певшей о земном и для земных?
Ангел молча подбирает гири,
Выбирая самый лучший стих...
О, как все они теперь убоги,
Эта плоть и эта кровь моя, —
В судный час пред Богом, на пороге
Нового простого бытия. 
1945



Потерявши всё, ты станешь чище,
Будешь милосердным и простым,
И придешь на старое кладбище
Посидеть под дубом вековым.
Без стремлений пылких, без обмана.
Жизнь, как есть! Смиренье и покой.
Хорошо под сенью великана
Отдыхать смущенною душой,
Птицей петь в его зеленой чаще
И листочком каждым дорожить.
Жизнь, как есть! Но жизнью настоящей
Только дуб еще умеет жить.
Грузно поднимаясь в поднебесье,
Он вершинами своих ветвей
Ничего уже почти не весит
В вознесенной вечности своей
И, уйдя в подземный мир корнями,
Над безмолвием могильных плит,
Над еще живущими, над нами,
Как он снисходительно шумит. 

1946



МОСКВА
                   Петру Кумшацкому.
Заносы. Сугробы. Замерзшие глыбы
Сползающих с кровель снегов.
Цепные медведи вставали на дыбы
Ревели от холодов.
У Темных, у Грозных, у Окаянных
За шерстью не видно лица:
Иваны, Иваны и снова Иваны,
И нет тем Иванам конца.
До белого блеска сносилась верига.
На улицах снежная муть.
Татарское иго — Московское иго:
Одна белоглазая чудь!
Что было однажды, повторится снова;
Но неповторна тоска.
На плаху, на плаху детей Годунова:
Москва ударяет с носка!
Пылает кострами Замоскворечье,
Раскинулся дым по базам;
Сожгли Аввакума, затеплили свечи:
Москва не поверит слезам!
Москва никому не поверит на слово,
Навек прокляла казаков,
И выпила черную кровь Пугачева
И Разина алую кровь.
Метели все злее. Завалены крыши.
Москва потонула в снегах.
Но чьи это души, все выше и выше
Плывут над Москвой в небесах?
В теплицах цветут басурманские розы,
На улицах — снежная муть.
Толстой — босиком, на машине Морозов
Свершили положенный путь.
Цыганские песни. Пожары на Пресне.
А вот — и семнадцатый год.
Все выше и выше, просторней, чудесней
Души обреченный полет.
По небу полуночи... Черное небо,
А хлеб еще неба черней.
И шопотом, шопотом: корочку хлеба
Для беспризорных детей.
Но как при Иванах, при Темных, при Грозных
Молитвам не внемлет земля.
По небу полуночи... Красные звезды
Мерцают на башнях Кремля. 
1947



РАЗЛУКА                 a Ste-Genevieve-des-Bois.
1.
Смерть не страшна: из праха в прах, —
Ты подождешь, друг милый,
Меня в молчаньи и в цветах
Супружеской могилы.
Кому-то надо подождать:
Господь решает просто,
Кто должен раньше отдыхать
В земном раю погоста.
Мы все уходим налегке,
Видав на свете виды,
И щебет птиц в березняке
Поет нам панихиды.
А купол церкви голубой
Плывет воздушным шаром...
Какой покой! Друг дорогой,
Мы прожили недаром!
2.
Хорошо, что ветер. И звезда такая,
Что уже на свете нет другой звезды.
Для меня одна ты светишь золотая, —
На меня глядишь ты с черной высоты.
Никакого горя, никакого гроба, —
Только бы до встречи поскорей дожить.
Хорошо, что вместе так прожили оба,
Как на этом свете никому не жить.
3.
Еще весь лес такой сквозной,
Что виден издали подснежник;
Над прошлогоднею листвой
Он всех цветов белеет прежде.
Ему и дела нет, что здесь
Зимою не бывает снега, —
Весенний первенец, он весь
Свидетель зимнего побега.
Иду в блаженном полусне.
Вокруг все так легко и просто,
И не препятствует весне
Соседство русского погоста.
4.
Нет воздушней этого тумана,
Призрачнее нет голубизны, —
Только надо выйти спозаранок
К перелескам Женевьевской стороны.
Город близок. Но весна поближе.
Мимолетная фанцузская весна;
Даже к верноподданным Парижа
Благосклонна и внимательна она.
Жизнь еще не прожита, отпета.
Встреча будет, только погоди.
Впереди счастливейшее лето,
Много света будет впереди.
5.
Не говорить и не писать, не думать,
А только сердцем чувствовать, что ты
Вот здесь, вдали от городского шума,
Со мной глядишь на деревенские цветы,
Но это медленно стареющее лето,
Которое не хочет уходить,
Все ждет, Бог весть, какого-то ответа
И до конца все хочет пережить,
На эти голубеющие склоны
Полей над безымянною рекой
И на дубок, такой еще зеленый,
Что нет сомнений: встретимся с тобой!
6.
Глядеть, глядеть! И глаз не отрывать,
И знать, что никогда не наглядеться
На Божий мир. Какая благодать,
Какая радость для стареющего сердца.
И здесь, в чужом, и там, в родном краю,
В деревне под Парижем и в станице,
Где жег огнем я молодость свою,
Чтоб никогда потом не измениться,
Всё тот же воздух, солнце... О простом,
О самом главном: о свиданьи с милой
Поет мне ветер над ее крестом,
Моей уже намеченной могилой. 
1950-52



Мороз крепчал. Стоял такой мороз,
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.
Но и в селе, раскинутом в яру,
Никто не выходил из хат дымящих, —
Мороз пресек жестокую игру,
Как самодержец настоящий.
Был лед и в пулеметных кожухах;
Но вот в душе, как будто, потеплело:
Сочельник был. И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых. 
1950



Отныне, навеки и присно!
Господь, оглянись на слугу:
Для Тебя ведь казачьи письма,
Как святыню, я берегу.
Они писаны потом и кровью,
Непривычной к писанью рукой,
С твердой верой в Тебя, и с любовью
К человеческой правде мирской.
И во сне, как в священном обряде,
На коленях, во прахе, скорбя,
Я стою пред Тобой на докладе —
За бездомных прошу я Тебя:
В чужедальних краях, без причала,
Казакам и не снится покой, —
Приласкай на земле их сначала,
А потом у Себя успокой. 
1950



ЗАКАТ
              Сияй, сияй, прощальный свет
              Любви последней, зари вечерней.  

Ф.И. Тютчев.
Распустились розы на глазах, —
Я слышал шорох распусканья.
Ну, что ты, милая в слезах,
Еще не кончено свиданье.
Приподнялся и упал закат
На твои несдержанные слезы,
На меня лежащего, на сад,
На нераспустившиеся розы.  1965
      



Покров      
Эту землю снова и снова 
 Поливала горячая кровь. 
Ты стояла на башне Азова 
Меж встречающих смерть казаков. 
  
И на ранней заре, средь тумана, 
Как молитва звучали слова: 
За Христа, за святого Ивана, 
 За казачий престол Покрова, 
      
 За свободу родную, как ветер, 
 За простую степную любовь, 
И за всех православных на свете, 
И за свой прародительский кров. 
      
 Не смолкало церковное пенье; 
Бушевал за спиною пожар; 
Со стены ты кидала каменья 
В недалеких уже янычар 
      
И хлестала кипящей смолою, 
Обжигаясь сама и крича... 
Дикий ветер гулял над тобою 
И по-братски касался плеча: 
      
За святого Ивана, за волю, 
 За казачью любовь навсегда!.. 
Отступала, бежала по полю 
И тонула на взморье орда. 
      
Точно пьяная ты оглянулась, - 
 Твой сосед был уродлив и груб; 
 Но ты смело губами коснулась 
 Его черных, запекшихся губ. 


 

"Эти дни не могут повторяться..." 
 Эти дни не могут повторяться, - 
 Юность не вернется никогда. 
 И туманнее и реже снятся 
 Нам чудесные, жестокие года. 
      
С каждым годом меньше очевидцев 
Этих страшных, легендарных дней. 
Наше сердце приучилось биться 
И спокойнее и глуше и ровней. 
      
Что теперь мы можем и что смеем? 
Полюбив спокойную страну, 
Незаметно медленно стареем 
В европейском ласковом плену. 
     
И растет и ждет ли наша смена, 
Чтобы вновь в февральскую пургу 
Дети шли в сугробах по колена 
Умирать на розовом снегу. 
 И над одинокими на свете, 
С песнями идущими на смерть, 
Веял тот же сумасшедший ветер 
И темнела сумрачная твердь.      




Крым      
Уходили мы из Крыма 
Среди дыма и огня, 
Я с кормы всё время мимо 
В своего стрелял коня. 
А он плыл, изнемогая, 
За высокою кормой, 
Всё не веря, всё не зная, 
Что прощается со мной. 
Сколько раз одной могилы 
Ожидали мы в бою. 
Конь всё плыл, теряя силы, 
Веря в преданность мою. 
Мой денщик стрелял не мимо, 
Покраснела чуть вода… 
Уходящий берег Крыма 
Я запомнил навсегда.     





В эту ночь мы ушли от погони       
В эту ночь мы ушли от погони, 
Расседлали своих лошадей; 
Я лежал на шершавой попоне 
Среди спящих усталых людей. 
И запомнил, и помню доныне 
Наш последний российский ночлег, 
Эти звёзды приморской пустыни, 
Этот синий мерцающий снег. 
Стерегло нас последнее горе 
После снежных татарских полей - 
Ледяное Понтийское море, 
Ледяная душа кораблей. 
Всё иссякнет - и нежность, и злоба, 
Всё забудем, что помнить должны, 
И останется с нами до гроба 
Только имя забытой страны.


  

Перекоп. Родному полку            
      1       
      Сильней в стрёменах стыли ноги, 
      И мёрзла с поводом рука. 
      Всю ночь шли рысью без дороги 
      С душой травимого волка. 
      Искрился лёд отсветом блеска 
      Коротких вспышек батарей, 
      И от Днепра до Геническа 
      Стояло зарево огней. 
      Кто завтра жребий смертный вынет, 
      Чей будет труп в снегу лежать? 
      Молись, молись о дальнем сыне 
      Перед святой иконой, мать! 
            2       
      Нас было мало, слишком мало. 
      От вражьих толп темнела даль; 
      Но твёрдым блеском засверкала 
      Из ножен вынутая сталь. 
      Последних пламенных порывов 
      Была исполнена душа, 
      В железном грохоте разрывов 
      Вскипали воды Сиваша. 
      И ждали все, внимая знаку, 
      И подан был знакомый знак… 
      Полк шёл в последнюю атаку, 
      Венчая путь своих атак. 
      3       
      Забыть ли, как на снегу сбитом 
      В последний раз рубил казак, 
      Как под размашистым копытом 
      Звенел промёрзлый солончак, 
      И как минутная победа 
      Швырнула нас через окоп, 
      И храп коней, и крик соседа, 
      И кровью залитый сугроб. 
      Но нас ли помнила Европа, 
      И кто в нас верил, кто нас знал, 
      Когда над валом Перекопа 
      Орды вставал девятый вал. 
       4       
      О милом крае, о родимом 
      Звенела песня казака, 
      И гнал, и рвал над белым Крымом 
      Морозный ветер облака. 
      Спеши, мой конь, долиной Качи, 
      Свершай последний переход. 
      Нет, не один из нас заплачет, 
      Грузясь на ждущий пароход, 
      Когда с прощальным поцелуем 
      Освободим ремни подпруг, 
      И, злым предчувствием волнуем, 
      Заржёт печально верный друг.





Новочеркасск (фрагмент поэмы)       
      Колокола могильно пели. 
      В домах прощались, во дворе 
      Венок плели, кружась, метели 
      Тебе, мой город на горе. 
      Теперь один снесёшь ты муки 
      Под сень соборного креста. 
      Я помню, помню день разлуки, 
      В канун Рождения Христа, 
      И не забуду звон унылый 
      Среди снегов декабрьских вьюг 
      И бешеный галоп кобылы, 
      Меня бросающей на юг. 


     
Не выдаст моя кобылица, 
      Не лопнет подпруга седла. 
      Дымится в Задоньи, курится 
      Седая февральская мгла. 
      Встаёт за могилой могила, 
      Темнеет калмыцкая твердь, 
      И где-то правее - Корнилов, 
      В метелях идущий на смерть. 
      Запомним, запомним до гроба 
      Жестокую юность свою, 
      Дымящийся гребень сугроба, 
      Победу и гибель в бою, 
      Тоску безысходного гона, 
      Тревоги в морозных ночах, 
      Да блеск тускловатый погона 
      На хрупких, на детских плечах. 
      Мы отдали всё, что имели, 
      Тебе, восемнадцатый год, 
      Твоей азиатской метели 
      Степной - за Россию - поход. 
      


     
Мы шли в сухой и пыльной мгле 
      По раскалённой крымской глине, 
      Бахчисарай, как хан в седле, 
      Дремал в глубокой котловине. 
      
      И в этот день в Чуфут-Кале, 
      Сорвав бессмертники сухие, 
      Я выцарапал на скале: 
      Двадцатый год - прощай, Россия. 
          
1914 год 

     

Казаков казачки проводили, 
      Казаки простились с Тихим Доном. 
      Разве мы - их дети - позабыли, 
      Как гудел набат тревожным звоном? 
      Казаки скакали, тесно стремя 
      Прижимая к стремени соседа. 
      Разве не казалась в это время 
      Неизбежной близкая победа? 
      О, незабываемое лето! 
      Разве не тюрьмой была станица 
      Для меня и бедных малолеток, 
      Опоздавших вовремя родиться?      

 

    

 "Жизнь не проста и не легка..."       
      Жизнь не проста и не легка. 
     За спицею мелькает спица. 
     Уйти б на юг, и в казака 
     По-настоящему влюбиться. 
      
     Довольно ждать, довольно лгать, 
     Играть самой с собою в прятки. 
     Нет, не уйти, а убежать, 
     Без сожалений и оглядки, 
      
     Туда, где весело живут, 
     Туда, где вольные станицы 
     И где не вяжут и не ткут 
     Своих нарядов молодицы; 
      
     Где все умеют пить и петь, 
     Где муж с женой пирует вместе, 
     Но туго скрученная плеть 
     Висит на самом видном месте. 
      
     Ах Дон, Кубань - Тмутаракань! 
     А я в снегах здесь погибаю. 
     Вот Лермонтов воспел Тамань. 
     А я читаю и мечтаю. 
      
     И никуда не убегу... 
     Твердя стихи о Диком поле. 
     Что знаю я и что могу, 
     Живя с рождения в неволе. 
      
     И мой недолгий век пройдет 
     В напрасном ожиданье чуда, 
     Московский снег, московский лед 
     Меня не выпустят отсюда. 

      

Снег      
     Ты говоришь: - Смотри на снег, 
     Когда синей он станет к ночи. 
     Тяжелый путь за прошлый грех 
     Одним длинней, другим короче; 
      
     Но всех роднят напевы вьюг, 
     Кто в дальних странствиях обижен. 
     Зимой острее взор и слух 
     И Русь роднее нам и ближе. 
      
     И я смотрю... Темнеет твердь. 
     Меня с тобой метель сдружила, 
     Когда на подвиг и на смерть 
     Нас увлекал в снега Корнилов. 
      
     Те дни прошли. Дней новых бег 
     Из года в год неинтересней,- 
     Мы той зиме отдали смех, 
     Отдали молодость и песни. 
      
     Но в час глухой я выйду в ночь, 
     В родную снежную безбрежность - 
     Разлуку сможет превозмочь 
     Лишь познающий безнадежность. 



Знамя       
     Мне снилось казачье знамя, 
     Мне снилось — я стал молодым. 
     Пылали пожары за нами, 
     Клубился пепел и дым. 
      
     Сгорала последняя крыша, 
     И ветер веял вольней, 
     Такой же—с времен Тохтамыша, 
     А, может быть, даже древней. 
      
     И знамя средь черного дыма 
     Сияло своею парчой, 
     Единственной, неопалимой, 
     Нетленной в огне купиной. 
      
     Звенела новая слава, 
     Еще неслыханный звон... 
     И снилась мне переправа 
     С конями, вплавь, через Дон. 
      
     И воды прощальные Дона 
     Несли по течению нас, 
     Над нами на стяге иконы, 
     Иконы — иконостас; 
      
     И горький ветер усобиц, 
     От гари став горячей, 
     Лики всех Богородиц 
     Качал на казачьей парче. 
     1949
            

                 

   Как когда-то над сгубленной Сечью       
     Как когда-то над сгубленной Сечью 
     Горевал в своих песнях Тарас, — 
     Призываю любовь человечью, 
     Кто теперь погорюет о нас? 
      
     Но в разлуке с тобой не прощаюсь, 
     Мой далекий отеческий дом, — 
     Перед Господом не постесняюсь 
     Называться донским казаком. 









          Отцу Николаю Иванову      
      
     Не георгиевский, а нательный крест, 
     Медный, на простом гайтане, 
     Памятью знакомых мест 
     Никогда напоминать не перестанет; 
      
     Но и крест, полученный в бою, 
     Точно друг и беспокойный, и горячий, 
     Все твердит, что молодость свою 
     Я не мог бы начинать иначе.




Товарищ       
     Перегорит костер и перетлеет, 
     Земле нужна холодная зола. 
     Уже никто напомнить не посмеет 
     О страшных днях бессмысленного зла. 
      
     Нет, не мученьями, страданьями и кровью 
     Утратою горчайшей из утрат: 
     Мы расплатились братскою любовью 
     С тобой, мой незнакомый брат. 
      
     С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ», 
     Встречались мы, наверное, не раз. 
     Меня Господь спасал среди пожарищ, 
     Да и тебя Господь не там ли спас? 
      
     Обоих нас блюла рука Господня, 
     Когда, почуяв смертную тоску, 
     Я, весь в крови, ронял свои поводья, 
     А ты, в крови, склонялся на луку. 
      
     Тогда с тобой мы что-то проглядели, 
     Смотри, чтоб нам опять не проглядеть: 
     Не для того ль мы оба уцелели, 
     Чтоб вместе за отчизну умереть? 
      

Однолеток       
     Подумать только: это мы
 
     Последние, кто знали
 
     И переметные сумы,
 
     И блеск холодной стали
 
     Клинков, и лучших из друзей
 
     Погони и похода,
 
     В боях израненных коней
 
     Нам памятного года
 
     В Крыму, когда на рубеже
 
     Кончалась конница уже.
 
     Подумать только: это мы
 
     В погибельной метели,
 
     Среди тмутараканской тьмы
 
     Случайно уцелели
 
     И в мировом своем плену
 
     До гроба все считаем
 
     Нас породившую страну
 
     Неповторимым раем.
 

Казак       
     Ты такой ли, как и прежде, богомольный 
     В чужедальней басурманской стороне? 
     Так ли дышишь весело и вольно, 
     Как дышал когда-то на войне? 
      
     Не боишься голода и стужи, 
     Дружишь с нищетою золотой, 
     С каждым человеком дружишь, 
     Оказавшимся поблизости с тобой. 
      
     Отдаешь последнюю рубаху, 
     Крест нательный даришь бедняку, 
     Не колеблясь, не жалея — смаху, 
     Как и подобает казаку. 
      


     Так ли ты пируешь до рассвета, 


     И в любви такой же озорной, 
     Разорительный, разбойный, но при этом 
     Нераздельный, целомудренно скупой.





Равных нет мне в жестоком счастьи       
     Равных нет мне в жестоком счастьи: 
     Я, единственный, званый на пир, 
     Уцелевший еще участник 
     Походов, встревоживших мир. 
      
     На самой широкой дороге, 
     Где с морем сливается Дон, 
     На самом кровавом пороге, 
     Открытом со всех сторон, 
      
     На еще неразрытом кургане, 
     На древней, как мир, целине, — 
     Я припомнил все войны и брани, 
     Отшумевшие в этой стране. 
      
     Точно жемчуг в черной оправе, 
     Будто шелест бурьянов сухих, — 
     Это память о воинской славе, 
     О соратниках мертвых моих.

Было их с урядником тринадцать    



   

     Было их с урядником тринадцать 
     — Молодых безусых казаков. 
     Полк ушел. Куда теперь деваться 
     Средь оледенелых берегов? 
      
     Стынут люди, кони тоже стынут, 
     Веет смертью из морских пучин... 
     Но шепнул Господь на ухо Сыну: 
     Что глядишь, Мой Милосердный Сын? 
      
     Сын тогда простер над ними ризу, 
     А под ризой белоснежный мех, 
     И все гуще, все крупнее книзу 
     Закружился над разъездом снег. 
      
     Ветер стих. Повеяло покоем. 
     И, доверясь голубым снегам, 
     Весь разъезд добрался конным строем, 
     Без потери к райским берегам. 


             

Март       
      За облысевшими буграми
 
      Закаты ярче и длинней,
 
      И ниже виснут вечерами
 
      Густые дымы куреней.
 
      В степи туманы, да бурьяны,
 
      Последний грязный, талый снег,
 
      И рьяно правит ветер пьяный
 
      Коней казачьих резвый бег.
 
      Сильней, сильней стяни подпруги,
 
      Вскачи в седло, не знав стремян;
 
      Скачи на выгон, за муругий
 
      На зиму сложенный саман.
 
      Свищи, кричи в лихой отваге
 
      О том, что ты донской казак;
 
      Гони коня через овраги,
 
      За самый дальний буерак.
 
      Пусть в потной пене возвратится
 
      Твой конь и станет у крыльца;
 
      Пусть у ворот ждет молодица
 
      С улыбкой ясной молодца.
 
      Отдай коня. Раздольно длинный
 
      Путь утомил. И будешь рад
 
      Вдохнув в сенях ты запах блинный,
 
      Повисший густо сизый чад.
 
      Как раньше предки пили, пели,
 
      Так пей и ты и песни пой.
 
      Все дни на масляной неделе
 
      Ходи с хмельною головой.
 
      Но час прийдет. И вечер синий
 
      Простелит медленную тень,
 
      И в запоздалых криках минет
 
      Последний день, прощеный день.
 
      Сияй лампадами, божница,
 
      В венке сухого ковыля.
 
      Молиться будет и трудиться
 
      Весь пост казачая земля.
 
      1925 

      

Вольница       
      Минуя грозных стен Азова,
 
      Подняв косые паруса,
 
      В который раз смотрели снова
 
      Вы на чужие небеса?
 
      Который раз в открытом море,
 
      С уключин смыв чужую кровь,
 
      Несли вы дальше смерть и горе
 
      В туман турецких берегов.
 
      Но и средь вас не видел многих
 
      В пути обратном атаман,
 
      Когда меж берегов пологих
 
      Ваш возвращался караван.
 
      Ковры Царьграда и Дамаска
 
      В Дону купали каюки;
 
      На низкой пристани Черкасска
 
      Вас ожидали старики;
 
      Но прежде чем делить добычу,
 
      Вы лучший камень и ковер,
 
      Блюдя прадедовский обычай,
 
      Несли торжественно в собор,
 
      И прибавляли вновь к оправе
 
      Икон сверкающий алмаз,
 
      Чтоб сохранить казачьей славе
 
      Благую ласку Божьих глаз.
 
      1922 


Наташе Туроверовой.       
      Выходи со мной на воздух,
 
      За сугробы у ворот.
 
      В золотых дрожащих звездах
 
      Темносиний небосвод.
 
      Мы с тобой увидим чудо:
 
      Через снежные поля
 
      Проезжают на верблюдах
 
      Три заморских короля;
 
      Все они в одеждах ярких,
 
      На расшитых чепраках,
 
      Драгоценные подарки
 
      Держат в бережных руках.
 
      Мы тайком пойдем за ними
 
      По верблюжьему следу,
 
      В голубом морозном дыме
 
      На хвостатую звезду.
 
      И с тобой увидим после
 
      Этот маленький вертеп,
 
      Где стоит у яслей ослик
 
      И лежит на камне хлеб.
 
      Мы увидим Матерь Божью,
 
      Доброту Ее чела, —
 
      По степям, по бездорожью
 
      К нам с Иосифом пришла;
 
      И сюда в снега глухие
 
      Из полуде





     
       Из поэмы "Париж"       
      Опять в бистро за чашкой кофе
 
      Услышу я, в который раз,
 
      О добровольческой Голгофе
 
      Твой увлекательный рассказ.
 
      Мой дорогой однополчанин,
 
      Войною нареченный брат,
 
      В снегах корниловской Кубани
 
      Ты, как и все мы, выпил яд, —
 
      Пленительный и неминучий
 
      Напиток рухнувших эпох
 
      И всех земных благополучий
 
      Стал для тебя далек порог.
 
      Всё той же бесшабашной воле
 
      Порывы сердца сохраня,
 
      Ты мнишь себя в задонском поле
 
      Средь пулеметного огня
 
      И, сквозь седую муть тумана
 
      Увидя людные бугры,
 
      Сталь неразлучного нагана
 
      Рвешь на-ходу из кобуры.
 
      ...........................
 
      ...Мой милый край, в угаре брани
 
      Тебе я вымолвил — прости;
 
      Но и цветам воспоминаний
 
      Не много лет дано цвести.
 
      Какие пламенные строфы
 
      Напомнят мне мои поля
 
      И эту степь, где бродят дрофы
 
      В сухом разливе ковыля?..
 
      ...........................
 
      ...Как счастлив я, когда приснится
 
      Мне ласка нежного отца,
 
      Моя далекая станица
 
      У быстроводного Донца,
 
      На гумнах новая солома,
 
      Внизу поемные луга,
 
      Знакомый кров родного дома,
 
      Реки родные берега,
 
      И слез невольно сердце просит
 
      И я рыдать во сне готов,
 
      Когда услышу в спелом просе
 
      Вечерний крик перепелов,
 
      Увижу розовые рощи,
 
      В пожаре дымном облака
 
      И эти воды, где полощет
 
      Заря веселые шелка.
 
      ..........................
 
     

...Своих страданий пилигримы, 
      Скитальцы не своей вины.
 
      Твои-ль, Париж, закроют дымы
 
      Лицо покинутой страны,
 
      И беспокойный дух кочевий,
 
      Неповторимые года
 
      Сгорят в твоем железном чреве
 
      И навсегда, и без следа...
 
      .........................
 
      Как далека от нас природа,
 
      Как жалок с нею наш союз, —
 
      Чугунным факелом свобода
 
      Благословляет наших муз.
 
      И, славя несветящий факел,
 
      Земли не слыша древний зов,
 
      Идем мы ощупью во мраке
 
      На зовы райских голосов,
 
      И жадно ищем вещих знаков
 
      Несовершившихся чудес
 
      И ждем, когда для нас Иаков
 
      Опустит лестницу с небес.
 
      И мы восторженной толпою,
 
      В горячей солнечной пыли,
 
      Уйдем небесною тропою
 
      От неопознанной земли.
 
      1928 






Подайте заявку сейчас на любой интересующий Вас курс переподготовки, чтобы получить диплом со скидкой 50% уже осенью 2017 года.


Выберите специальность, которую Вы хотите получить:

Обучение проходит дистанционно на сайте проекта "Инфоурок".
По итогам обучения слушателям выдаются печатные дипломы установленного образца.

ПЕРЕЙТИ В КАТАЛОГ КУРСОВ

Краткое описание документа:

Николай Николаевич Туроверов - это наша совесть. Его стихи актуальны и сейчас. Россия так и не смогла выйти из гражданского противостояния. Только снизился его накал, что мерцает до сих пор и готов вспыхнуть как когда-то.

Творчество Туроверова - чистилище. Оно освежает душу и укрепляет разум. Наш долг перед этим мальчиком, искренне любившим свою Родину, дать вторую жизнь его стихам для оглохшего и приземлившегося от погони за прибылью потомства.

       С волнением и радостью представляю Вам стихи  одного из самых значительных русских поэтов XX века Николая Николаевича Туроверова. 

   Его имя долгие годы находилось под запретом. Человек, чьи стихи тысячи людей переписывали от руки, поэт, сумевший выразить трагедию миллионов русских участников Белого движения и всю тяжесть вынужденного изгнания, был почти неизвестен на своей Родине, которую так любил. Воспевший красоту Донских земель, казачью историю и традиции, он 53 из 73 лет жизни прожил во Франции и никогда не увидел родных станиц....

Автор
Дата добавления 04.03.2015
Раздел Русский язык и литература
Подраздел Конспекты
Просмотров367
Номер материала 421961
Получить свидетельство о публикации
Похожие материалы

Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх