Чеовские образы и мотивы в рассказах М.М.Зощенко
1226965
столько раз учителя, ученики и родители
посетили официальный сайт проекта «Инфоурок»
за прошедшие 24 часа
Добавить материал и получить бесплатное
свидетельство о публикации
в СМИ №ФС77-60625 от 20.01.2015
Инфоурок Русский язык СтатьиЧеовские образы и мотивы в рассказах М.М.Зощенко

Чеовские образы и мотивы в рассказах М.М.Зощенко

библиотека
материалов

Введение

Одной из самых сложных эстетических категорий является категория комического, теоретическое осмысление которой привлекало внимание исследователей со времен античности и продолжает интересовать ученых сегодня.

Но с течением времени меняется наш менталитет и наше понимание комического. Изменяются не только формы и средства комического, но также стили авторов. Каждый автор использует определенные приемы и способы выражения комического, из-за чего его стиль и язык становятся уникальными и неповторимыми.

Все средства, используемые в художественной речи, признаны служить эстетической функции, выражению системы образов, комической мысли художника. Попадая в художественное произведение, слово обретает «иную» жизнь: его семантическая структура расширяется, обогащается различными образными ассоциациями.

Антон Павлович Чехов и Михаил Михайлович Зощенко – две крупнейшие фигуры сатирической и юмористической литературы конца XIX – начала XX века. В чем-то они перекликаются, в чем-то существенно разнятся.

Воздействие Чехова на Зощенко неоспоримо. Чехов был для Зощенко писателем современным и злободневным. Зощенко чувствовал в нем своего союзника в борьбе с пошлостью, мещанской ограниченностью, с возродившейся из праха старого мира бюрократической рутиной. Именно Михаил Зощенко выступил создателем оригинальной комической новеллы, продолжившей в новых исторических условиях традиции раннего А.П. Чехова.

Чеховские образы и мотивы в произведениях М. М. Зощенко

Некоторые самые общие сходства между двумя классиками русской новеллы бросаются в глаза. Это: юмор; жанр «несолидно» короткого газетно-журнального рассказа; ранний читательский успех вопреки сомнениям критиков; постепенное движение к более крупной и «серьезной» форме3; изображение и осмеяние мелочной повседневности – «пошлости» у Чехова, «мещанства» у Зощенко; работа с бытовыми и литературными штампами; развитие целой новой «поэтики незначительности» – как в предметном, так и в стилистическом плане; проблематизация повествования – применение «невыверенной фигуры нелитератора как рассказчика, покоряющее своей безыскусственностью», у Чехова, знаменитый полуграмотный сказ у Зощенко1. Многочисленны также сходства на уровне конкретных сюжетов и мотивов.

Обратимся непосредственно к творчеству М. Зощенко и попытаемся выявить те элементы поэтики, стиля, языка, которые писатель заимствовал у своего учителя, то есть то, что можно назвать чеховскими «истоками». Многие его рассказы и повести открыто ориентированы на Чехова. Совершенно очевидны сходства не только на уровне конкретных сюжетов и мотивов, но даже на уровне заглавий произведений Чехова и Зощенко: «Анна на шее» (Чехов) – «Анна на шее» (Зощенко), «Беда» (Чехов) – «Беда» (Зощенко), «Муж» (Чехов) – «Муж» (Зощенко), «Вор» – «Вор», «Исповедь» – «Исповедь», «Встреча» – «Встреча», «Драма» – «Драма», «Нервы» – «Нервы», «Протекция» – «Протекция», «Свадьба» – «Свадьба», «Папаша» – «Папаша», «Гость» – «Гости», «Женщина без предрассудков» – «Человек без предрассудков», «В бане» – «Баня», «Пассажир 1-го класса» – «Пассажир», «Лошадиная фамилия» – «Лошадиная история», «Неприятность» – «Последняя неприятность», «Ах, зубы!» – «Зубное дело» и т. д. Самый «чеховский» рассказ Зощенко «Анна на шее» (1934) почему-то совсем обойден вниманием исследователей, обратившихся к сопоставлениям. Зощенко иронически проецирует ставший метафорическим образ «Анны на шее» на современную ему действительность. Конечно, милиционер-храбрец Михаил Сидоренко из зощенковской «историйки», спасший «молодую утопленницу» Анну Васильевну Теплякову, совсем не похож на пожилого богатого чеховского чиновника Модеста Алексеича, женившегося на молоденькой бедной девушке Анюте, но, несомненно, рассказ Чехова «Анна на шее» (1895) явился для Зощенко прямым литературным образцом.

Несмотря на непохожие реалии жизни и отсутствие темы «неравного брака» у Зощенко (нет упоминаний о конкретном возрасте персонажей, не определен социальный и материальный статус героини), объединяющей основой этих рассказов выступают два сквозных мотива: мотив спасения и мотив «награды-обузы». Модест Алексеич спасает свою Анну от нищеты, а герой Зощенко спасает (уже в буквальном смысле) свою Анну от смерти в холодной воде.

В обоих случаях следует награда и запоздалое понимание «обузы», «ноши», которыми становятся женщины-Анны для героев. Эта трансформация спасенной женщины в тяжкую ношу на всю оставшуюся жизнь предопределена у Зощенко уже в эпизоде героического спасения: «Милиционер вылезает на сушу со своей ношей». Модест Алексеич у Чехова тоже первое время после свадьбы воспринимал свою юную супругу как красивую, но пока бесполезную ношу, поэтому всячески экономил, не давал ей денег, не тратился на наряды, а купленные драгоценности складывал в комод под замок на черный день. И лишь после того как он получил на шею орден Анны второй степени и у него стало три Анны – «одна в петлице, две на шее»2, он смиренно принял роль раба своей первой «Анны на шее» - молодой супруги-красавицы. В отличие от чеховского персонажа, герой Зощенко «за проявленную храбрость и мужество» не получил ни «знаменитой «Анны на шее» или там «Владимира с бантом» , ни даже часов с надписью: «За храбрость», зато также получил «неожиданное осложнение», которое «потом долго надо расхлебывать», потому что вскоре после женитьбы спасенная и возвращенная им к жизни Анна «стала закатывать ему чудовищные истерики и сцены». Сравнивая финалы этих двух историй, можно сделать вывод, что чеховскому герою повезло больше: он получил три Анны, две из которых с лихвой компенсировали несносное поведение третьей, а герой Зощенко пострадал «не по заслугам», получив одну – истеричную супругу по имени Анна.

Прямая текстуальная перекличка с эпизодом посещения театра в рассказе Чехова «Анна на шее» возникает в другом, очень популярном, рассказе Зощенко – «Аристократка» (1923). Вслед за Чеховым Зощенко описывает прижимистость героя при посещении театрального буфета. Но если в «Аристократке» эта скупость обусловлена реальными причинами (отсутствие денег у героя-пролетария), то жадность Модеста Алексеича связана с его психологической установкой относительно жены-обузы (кормить и одевать ее по минимуму). В результате персонажи рассказов меняются местами: обжорство дамы-аристократки на глазах у бедного слесаря и возвращение «взад», на блюдо, надкушенного пирожного ассоциируются с аналогичным поведением Модеста Алексеича, который мнет пальцами, а затем кладет на место грушу и один выпивает всю бутылку сельтерской на глазах у бедной жены, жаждущей «чего-нибудь сладкого».

Как и рассказы Чехова с позитивными заглавиями, рассказы Зощенко, названные «Любовь», «Счастье», «Богатая жизнь», «Приятная встреча», повествуют об извращенных представлениях человека о счастье, радости, любви, дружбе.

При всем различии конкретных сюжетов можно провести прямую параллель между рассказом Чехова «Радость» (1883) и рассказом Зощенко «Счастье» (1924). Зощенковский обычный человек, не замечающий за серой чередой будней своего простого счастья, как и многие чеховские персонажи, упорно ожидает «особенного счастья». Стекольщик из рассказа Зощенко «не заметил, как женился» и «как жена после того дите родила», так как не посчитал это за счастье. Потом не заметил и смерти двух близких людей.

Настоящее «счастьишко» в его представлении было всего раз в жизни, когда он удачно вставил разбитое стекло в ресторане, заработал много денег, из которых часть потратил на серебряное кольцо и теплые стельки, а остальное пропил.

Роднит этот рассказ с чеховской «Радостью» мотив абсурдно перевернутого представления об истинном счастье и радости3. У Чехова молодой человек Митя Кулдаров, «будучи не в силах держаться на ногах от счастья», делится со всеми своей «вселенской» радостью: он стал известным благодаря газетной заметке о том, что в нетрезвом виде попал под лошадь. Чехов и Зощенко создают комизм за счет контраста: ничтожность повода в обоих случаях не равноценна чувствам. Таким образом, названия рассказов носят оценочный характер, контрастируя с содержанием и через подтекст выдавая установку авторов.

Рассказ Зощенко «Тишина» (1937) проникнут своеобразной ностальгией по «дворянской обстановке» и «избранному обществу», по ушедшей безвозвратно культуре. Не случайно местом действия оказывается Ялта – последнее местожительство Чехова и «последние ворота, в которые ушел старый мир. А две старушки солидного возраста, чудом сохранившиеся два осколка дворянского прошлого, очень напоминают постаревших чеховских героинь: Раневскую и Варю из «Вишневого сада», так как одна из них «в тихом раздумье проводила время в саду», другая же «энергично хозяйничала». В какой-то мере они воплотили в жизнь дельный совет Лопахина – занялись коммерцией: свою виллу превратили в частный пансион для приезжающих.

Зощенко строит рассказ, раскрывая знакомые уже качества чеховских героинь в новой обстановке. Вот как он характеризует «тихую» старушку:

«Она была настроена удивительно контрреволюционно. Ничто из нового ее не удовлетворяло и не устраивало. Она была против крепостного права, но все остальные нововведения за последние сто лет она считала лишними, снижающими жизнь в ее праздничной красоте и величии»4.

С одной стороны, Зощенко рисует комическое несоответствие старушек новому времени, а с другой – грустит «об утрате тонких чувств и безвозвратно ушедшей поэзии» прошлой жизни.

Планы героя «Рассказа про даму с цветами» посещать могилу утонувшей героини и его последующее отворачивание от ее трупа в присутствии рыбаков напоминают вставной рассказ заглавного героя чеховского «Печенега» о кавказской княгине-вдове, которая ходила на могилу мужа и плакала, пока «мы» ее не высекли.

Упорное ожидание кары за мелкий ущерб в зощенковской «Душевной простоте» роднит этот рассказ с чеховской «Смертью чиновника» при всем различии конкретных сюжетов (наступание на ногу прохожему – чихание на лысину генерала).

Характерная для повестей Зощенко фигура соседа-учителя, раздавленного новой жизнью5 (в «Страшной ночи» это сосед героя, учитель чистописания, которое отменили; в «Мишеле Синягине» – сосед рассказчика, бывший учитель рисования, который спился, но уверяет, что его «не революция подпилила»; выглядит как развитие образа Ипполита Ипполитыча из «Учителя словесности» – говорящего банальности и вскоре умирающего соседа и коллеги заглавного героя.

В «Мишеле Синягине» есть пассаж: «Вот лет через сто или триста – жизнь засияет несказанным блеском», напоминающий речи Астрова в «Дяде Ване», доктора в «Случае из практики» и мн. др.

У обоих авторов встречается мотив необходимости заменить медицинское лечение экзистенциальным: у Зощенко повсюду, начиная с «Пациентки» («К учителю – медицины это не касается»; у Чехова, например, в «Случае из практики»). У обоих есть рассказчики, рассуждающие о большей жизнерадостности иностранной, в частности, французской, литературы: у Зощенко – в «Страшной ночи» и других местах, у Чехова – в «Скучной истории». У обоих находится место для ситуации соперничества между русскими и еврейскими музыкантами: у Зощенко – в «Аполлоне и Тамаре», у Чехова – в «Скрипке Ротшильда».

Обнаруживаются даже прямые текстуальные переклички.

Чехов: «Подруга жизни, как это говорится, извините за выражение» («Скрипка Ротшильда»). Зощенко: «Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение» («Аристократка»).

Чехов: «Недавно в одну ночь я прочел машинально целый роман Шпильгагена под странным названием: «О чем пела ласточка» («Скучная история»). Зощенко: название сентиментальной повести «О чем пел соловей», обыгрываемое и в тексте: «Честный читатель... расстроится: - Позвольте, скажет, а где же соловей? Что вы, скажет, морочите голову и заманиваете читателя на легкое заглавие?».

Чехов: В «Скучной истории», по ходу своего морального разложения, Катя ленится, «молчит и кутается в шаль, точно ей холодно... По целым дням лежит... на кушетке или в качалке... и читает романы и повести». Зощенко: Героиня «Аристократки» «кутается в байковый платок и ни мур-мур больше»; в другом рассказе рефреном проходят слова: «Надевай мою жилетку и ходи, будто тебе все время в пиджаке жарко» («Прелести культуры»); а паразитарное чтение книг «на кушетке или там на козетке» есть в «Мишеле Синягине» и в «Голубой книиге»: «Наверно, капризная... Целый день... в постели валяется с немытой мордой. И все время свои стишки вслух читает».

Примеры сходств легко умножить, но не менее очевидны и различия. Начнем опять-таки с самого общего уровня. Прежде всего, различны эпохи: до- и послереволюционная. Далее, противоположна социальная динамика: Чехов движется из мещан в интеллигенты, Зощенко – из дворян-интеллигентов в попутчики и «пролетарские» советские писатели. Контрастна и динамика профессиональная: Чехов из врача превращается в юмориста, Зощенко – из юмориста в своего рода самоисцелителя и психотерапевта. И, конечно, Зощенко приходит в литературу тогда, когда Чехов уже воплощает собой «классическую традицию», как ни трудно далась ему – и его критикам – эта канонизация6.

Таким образом, намечаются интересные возможности для сопоставительного анализа. Рассмотрим два характерные мотива, взывающие о со- и противопоставлении.

Чехову принадлежит заслуга введения в культурный обиход новой мифологемы – «человек в футляре». Выделю важнейшие мотивы рассказа с этим хрестоматийным заглавием (из трилогии, включающей также «Крыжовник» и «О любви»).

«Футлярный» мотив возникает уже на повествовательной рамке. Заглавного героя предвещает некая «жена старосты, Мавра, женщина [которая]... во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села.... а в последние десять лет все сидела за печью и только по ночам выходила на улицу», по поводу чего будущий рассказчик (Буркин), замечает, что «людей... которые, как рак-отшельник, или улитка стараются уйти в свою скорлупу... не мало».

Далее Буркин переходит к основной новелле – истории гимназического учителя древнегреческого языка Беликова.

По контрасту сюжет сталкивает Беликова с девушкой оживленной и «шумной». Она ведет его в театр, причем он рядом с ней сидит такой «скрюченный, точно его из дому клещами вытащили». От скуки и отсутствия выбора она оказывает ему «благосклонность», заходит речь о женитьбе, от которой он обороняется «футлярными» разговорами, что «женитьба шаг серьезный, как бы потом чего не вышло».

Кульминационный скандал возникает из-за ее любви к езде на велосипеде, каковую Беликов, убежденный, что «женщина или девушка на велосипеде это ужасно», в духе времени правильно истолковывает как акт политического и сексуального раскрепощения. Он «изумляется... спокойствию» рассказчика, идет к брату «невесты», чтобы «облегчить душу» и предупредить, что будет вынужден обо всем доложить начальству. Тот спускает его с лестницы, это видит «невеста», и герой еще больше боится оказаться посмешищем – «как бы чего не вышло».

Таким образом, чеховский вымышленный рассказчик предлагает обобщенную формулировку темы «футлярности». В чеховедении эмблематический образ «человека в футляре» иногда объявляется слишком карикатурным, «контурным», не характерным для зрелого Чехова. Однако он закономерно перетекает во многочисленные слагающие его чеховские инварианты – мотивы ограниченности, окостенелости, порочной повторяемости, страха перед жизнью, желания защититься от нее условностями и штампами, прижизненного омертвения и преждевременной смерти и т. д.

В комических вещах Зощенко футлярные персонажи тоже подаются в невыгодном свете. Собственно, функцией юмора и является отчуждение, но, как было показано, Зощенко, подобно Гоголю, «преследовал» в своих персонажах не столько чужую, сколько «собственную дрянь», что хорошо видно из сравнения его комических страниц с автопортретными. В частности, в рассказах часто фигурируют ситуации параноического запирания дверей и принятия других оборонительных мер против воров, соседей, гостей и т. п. в тщетных попытках добиться «гарантированного покоя», и та же агорафобия богато представлена в детских эпизодах «Перед восходом солнца», но на этот раз, скорее, в трагическом ключе. Поистине, «футлярный комплекс» представлен у Зощенко во всей полноте.

Но, может быть, дело просто в том, что в произведении «Перед восходом солнца» изображены детские страхи, а чеховский Беликов являет, подобно Акакию Акакиевичу, гротескный образ инфантильного, так и не достигшего зрелости, «маленького человека» русской литературы?

Тема «якобы гарантированного покоя» выступает у Зощенко во множестве вариаций, в шутку и всерьез, применительно к «отрицательным» персонажам и к героям, более близким к самому автору, а то и в прямых высказываниях о собственной профессии. Почти карикатурную мнительность, свойственную ему самому, Михаил Зощенко жадно констатирует и у других, по возможности достойных, фигур, например, у Маяковского, который, оказывается, «мнителен даже больше, чем» он сам, и нервно вытирает платком вилку и стакан. Что касается «больной» у Зощенко сферы «еды», то она, естественно, изобилует иллюстрациями беликовского диетического принципа «постное вредно, а скоромное нельзя». Красноречивое совмещение страхов по поводу еды с вполне наглядной «футлярностью» являют «Иностранцы». Несмотря на фарсовую смехотворность сюжета, ни типовой иностранец с несмаргиваемым моноклем, ни его фабульный двойник, не моргнув, заглотавший кость, – эти потомки человека в футляре (отметим, кстати, общий мотив «очков») – не являются объектами безоговорочного осмеяния. В конце концов, речь идет о важнейших категориях зощенковского мира – «хаосе» и «порядке».

В своем рассказе Чехов иронически доводит разработку «футлярной» темы до, казалось бы, ее экзистенциального предела – мотивов «приятие смерти» и «гроб как желанный окончательный футляр». Но Зощенко идет еще дальше. В одной из «Сентиментальных повестей» умирает тетка героя, и он с радостью наследует ее имущество.

А в рассказе «После восхода солнца» автор-рассказчик восхищается крестьянином, который держит в доме свой будущий надгробный крест – чтобы привыкнуть к идее смерти. Перебирая далее «примеры слишком уж спокойного и даже отчасти любовного, нежного отношения к смерти», которые «не лишены... комичности», Зощенко рассказывает об особом гробе, приготовленном для себя неким дореволюционным губернатором: «Лично для себя он задолго до смерти заказал гроб с какой-то особой прорезью для глаз. Конечно... [с]квозь эту прорезь покойник мог видеть самую малость. А его самого уже вовсе было не видать. Поэтому Шевелев вовремя спохватился. И велел увеличить прорезь до размеров своего лица. Причем куплено было какое-то «толстое морское стекло», каковое и было приспособлено к гробу. Получилось весьма мило. Сквозь стекло можно было любоваться покойником, не поднимая крышку гроба... И многие гости, «любопытствуя, влезали в него», чтоб посмотреть, какая панорама раскрывается перед ними сквозь стекло окошечка. Не без улыбок, вероятно, хоронили этого господина. Должно быть, сквозь стекло забавно было видеть серьезное, вдумчивое лицо покойника, сказавшего новое слово в деле захоронения людей, в деле спасения их от мирской суеты».

Бросается в глаза, с одной стороны, сходство этих веселых похорон с удовольствием «хоронить таких людей, как Беликов», а с другой – оценочная инверсия: чеховский рассказчик злорадствует по поводу футлярной смерти футлярного человека, зощенковский – приглядывается к ней с полускрытой ученической завистью.

От буквальных манифестаций «футлярно-гробовой» темы у двух авторов обратимся к ее более обобщенным аспектам. Беликова приводит к гибели безуспешная попытка укрыться в свой футляр от жизни в ее наиболее живом проявлении – от вызова, бросаемого женщиной, любовью, браком, в перспективе детьми. В чеховском мире этот любовно-брачный комплекс может выступать в роли как очередной ловушки, западни, тюрьмы, давящего обруча («Учитель словесности», «Ариадна», «У знакомых», «Невеста», «Супруга», «Страх», «Скучная история», «Печенег», «Случай из практики»), так и спонтанного выхода на волю из рутинных тисков, часто лишь минутного, но иногда обещающего оказаться настоящим («В родном углу», «Бабье царство», «Дама с собачкой»). В обоих случаях «бегство из клетки», будь то «в брак/любовь» или «из брака», описывается как переход к беспокойному, нервному, негарантированному, непредсказуемому, открытому состоянию. Так у Чехова трактуется и вообще всякий акт «выхода на свободу», например, отъезда из гостей или из дому, где героя/героиню мучает своими разговорами хозяин, тетка, мать, муж или кто-либо еще столь же невыносимый.

Мешает же выходу из символического футляра рутинное приятие ложных, иногда «благородных» и «разумных» и всегда «обоснованных», заранее предопределенных и вычисленных ценностей и неумение довериться живому чувству реальности, часто ведущему куда-то на обочину, в сторону от проторенных, магистральных, «центровых» путей. Такова, например, ситуация в рассказе «О любви».

Герой и жена его приятеля, не признаваясь, любили друг друга. Он не понимал «тайну этого брака красивой женщины и скучного старика», но «боялся испортить ее жизнь», ибо он «не был герой, знаменитый» человек и т. д. «Все меня любили как благородное существо... Она уже лечилась от расстройства нервов». И лишь в момент отъезда супругов в другой город, герои признались друг другу в любви: «[И] мы поняли, как мелко было все, что разделяло и мешало любить. Надо исходить из высшего, более важного, чем счастье и несчастье, добродетель».

У Чехова есть как минимум два обращенных варианта этого сюжета. Один – это «Дама с собачкой», где герои постепенно научаются делать ничем не застрахованные шаги к свободе. Другой – «Страх», где в аналогичной ситуации адюльтер тоже происходит, но, в свою очередь, оказывается еще одним проявлением внушающей страх бессмыслицы. В дружбе приятеля герой видит нечто «тягостное». Тот признается, что жизнь страшит его: ему страшно все непонятное, собственные поступки его тревожат. «Моя счастливая семейная жизнь – недоразумение, и я боюсь ее», – говорит он. Действительно, жена вышла за него после его многочисленных просьб, объявив, что не любит его, но будет ему верна. Однако теперь она изменяет ему с героем. Случайно застающему их мужу это еще более «непонятно и страшно». Да и для героя в ее любовных клятвах «тоже было что-то тягостное и неудобное», как дружба ее мужа, и он мучается вопросом, зачем он так поступил. Он уезжает – супруги продолжают жить вместе.

В «Учителе словесности» до адюльтера или разрыва дело не доходит: повествование обрывается на отчаянной записи в дневнике героя: «Бежать отсюда, бежать сегодня же, иначе я сойду с ума!». Но путь, проделываемый героем, отчетливо ведет от покойной веры в закономерность достигнутого им в браке комфорта к беспокойному отказу от нее. Наслаждаясь семейной жизнью, Никитин самодовольно говорит жене: «На это свое счастье я не смотрю как на нечто такое, что свалилось на меня случайно, точно с неба. Это счастье – явление вполне естественное, последовательное, логически верное. Я верю в то, что человек есть творец своего счастья, и теперь я беру именно то, что я сам создал».

Позднее он уже не так уверен: «Как-то... возвращался он домой из клуба... Шел дождь, было темно и грязно. Никитин чувствовал на душе неприятный осадок... оттого ли, что он «[Л]юбовь... связана прежде всего с крупнейшими неприятностями». «Он говорит мне: "Сегодня я окончательно убедился, что ты приходишь не ко мне, а к моим сестрам"... И [я] вдруг убеждаюсь, что я не к нему хожу. Он говорит: «Наша дружба построена на песке. Я убежден в этом».

Подобных примеров множество. Есть даже целый полуавтобиографический рассказ, напоминающий чеховское «О любви» (и бунинскую «Иду»), – «Двадцать лет спустя», где герой дважды теряет любимую женщину из-за собственных страхов и нерешительности. Ситуациями отказа от любви из страха изобилует также «Перед восходом солнца», где они анализируются «автором» как характерные для его психического склада.

«Теория непрочности жизни» подробно развита в «Страшной ночи», – вообще одной из самых «чеховских» вещей Зощенко, многообразно перекликающейся, в частности, с «Учителем словесности» (особенно по линии «случайности/закономерности» брака), «По делам службы» (по линии «случайности» и «беспокойства») и множеством других чеховских текстов (по линии «отчаянного антирутинного жеста».

«Единственно, пожалуй, любовное приключение несколько разбивало стройную систему крепкой и неслучайной жизни... Но через месяц неожиданно блондинка покинула его... Борис Иванович... решил после недолгого раздумья сменить свою жизнь... отчаянного любовника на более покойное существование. Он не любил, когда что-нибудь происходило случайное и такое, что могло измениться... И... он женился на своей квартирной хозяйке...

[Ж]ил Борис Иванович ровно и хорошо... И вдруг в последние годы Борис Иванович стал задумываться. Ему вдруг показалось, что жизнь не так тверда в своем величии... Он всегда боялся случайности и старался этого избегать, но тут ему показалось, что жизнь как раз и наполнена этой случайностью. И даже многие события из его жизни показались ему случайными... «Странно все, господа, – сказал Борис Иванович. – Все как-то, знаете, случайно в нашей жизни... Женился я, скажем, на Луше... Но случайно же это. Мог бы я вовсе не здесь комнату снять. Я случайно на эту улицу зашел»... Лукерья Петровна... ночью устроила грандиозный скандал... Однако и после скандала... [он] продолжал обдумывать свою мысль... Он думал о том, что не только его женитьба, но, может... и вообще все его призвание – просто случай, простое стечение житейских обстоятельств. «А если случай, – думал [он], – значит все на свете непрочно. Значит, нету какой-то твердости. Значит, все завтра же может измениться».

Философский вывод героя подхватывается «автором-рассказчиком: «[Действительно все в нашей уважаемой жизни кажется отчасти случайным. И случайное наше рождение, и случайное существование, составленное из случайных обстоятельств, и случайная смерть. Все это заставляет [автора] и впрямь подумать о том, что на земле нет одного строгого, твердого закона, охраняющего нашу жизнь. А... какой может быть строгий закон, когда все меняется на наших глазах, все колеблется... [Раньше] многие поколения... воспитывались на том, что бог существует... Или наука... Уж тут-то все казалось ужасно убедительным и верным, а оглянитесь назад – все неверно, и все по временам меняется, от вращения Земли до какой-нибудь там теории относительности и вероятности... [Борис Иванович] даже стал с некоторых пор побаиваться за твердость своей судьбы... Но однажды его сомнение разгорелось в пламя... «Да что ж, – сказал нищий [, с которым он разговорился]... – был я ужасно какой богатый помещик... а теперь, как видите, в нищете... Все, гражданин хороший, меняется в жизни в свое время"... "И вообще.. [П]ревратно все. Случай.. Почему-то я... играю на треугольнике... Если игру скинуть с жизни, как же жить тогда? Чем, кроме этого, я прикреплен?».

В размышлениях Бориса Ивановича и рассказчика узнаются мысли самого Зощенко о непрочности бытия и необходимости искать какие-то твердые и прочные основы для организации собственной жизни, какую-то, выражаясь одновременно в зощенковских и футлярных терминах, не слабую, а крепкую экзистенциальную тару.


Заключение.

В ходе исследования выяснено, что особенностями использования языковых средств создания комического в произведениях А.П. Чехова и М.М. Зощенко являются:

  1. Стилистические подмены и смещения, столкновение нескольких стилей, причем часто даже в одном предложении, являются довольно продуктивным комическим средством и основаны на принципе эмоционально-стилевой контрастности.

  2. Использование вводных конструкций может актуализировать смоделированную самим повествователем комическую ситуацию. Комический эффект при использовании вводных конструкций обычно связан с некоторым противоречием между ними и основным контекстом. Наиболее характерными приемами создания комического являются актуализация логической ошибки, позиционное или временное смещение, уступка в речевом оформлении или оценке.

  3. Смешение прямой и косвенной речи.

  4. Использование парцелляции для передачи экспрессивного разговора героев.

  5. При создания каламбуров авторы чаще всего пользуются: сближением и столкновение прямого и переносного значений слова, при этом проявляется двойственность в понимании смыслы; заменой ожидаемого слова другим, созвучным, но далеким по значению; изменения звучания с лова с целью его переосмысления; злыми и остроумными переделками фамилий.

  6. Юмористические сравнения переводят предмет в другой ряд, чаще всего снижающий. Преобладают сравнения, описывающие в целом, нерасчлененное, какое-либо действие. Чехов и Зощенко применяют сравнения-клише.

  7. Особое использование фразеологизмов. Писатели использует в основном деформированные устойчивые словосочетания (включающие фразеологизмы с замененными компонентами, фразеологизмы-эллипсы, фразеологизмы с введенными в их структуру дополнительными компонентами, контаминированные фразеологизмы; иногда только образ фразеологизма или один его компонент).

  8. Чехов и Зощенко используют синонимы для создания избыточности в речи персонажей, что дает комический эффект. Нагромождение друг на друга большого количества слов, сходных по смыслу, создают особый язык обывателя и для некоторой степени гипреболизации комического.

Таким образом, как Антон Павлович Чехов, так и Михаил Михайлович Зощенко наряду со средствами и приемами, реализующими в равной степени все виды комического, используют и специфические языковые средства, характерные для своего идеостиля.




1Жолковский, А. К. Зощенко и Чехов (сопоставительные заметки) / А. К. Жолковский // Чеховский сборник. – М., 1999. – С. 175-190.


2Зощенко, М. М. Собр. соч.: В 3 т-х. / М. М. Зощенко. – Л., 1986-87 (перепечатано – М., 1994).



3Жолковский А. К. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия / А. К. Жолковский. – М., 1999.


4Зощенко М. М. Избранное: В 2 т-х. / М. М. Зощенко. – Л., 1978.


5Ершов Л. Ф. Из истории советской сатиры: М. Зощенко и сатирическая проза 20-90-х годов / Л. Ф. Ершов. – Л., 1973. – С.221.


6Жолковский А. К. Михаил Зощенко: Поэтика недоверия / А. К. Жолковский. – М., 1999. – С.124.


Курс профессиональной переподготовки
Учитель русского языка и литературы
Найдите материал к любому уроку,
указав свой предмет (категорию), класс, учебник и тему:
также Вы можете выбрать тип материала:
Общая информация

Вам будут интересны эти курсы:

Курс профессиональной переподготовки «Русский язык и литература: теория и методика преподавания в образовательной организации»
Курс профессиональной переподготовки «Экскурсоведение: основы организации экскурсионной деятельности»
Курс профессиональной переподготовки «Организация логистической деятельности на транспорте»
Курс повышения квалификации «Введение в сетевые технологии»
Курс повышения квалификации «История и философия науки в условиях реализации ФГОС ВО»
Курс повышения квалификации «Основы построения коммуникаций в организации»
Курс повышения квалификации «Финансы: управление структурой капитала»
Курс повышения квалификации «Деловой русский язык»
Курс профессиональной переподготовки «Русский язык как иностранный: теория и методика преподавания в образовательной организации»
Курс повышения квалификации «Специфика преподавания русского языка как иностранного»
Курс профессиональной переподготовки «Разработка эффективной стратегии развития современного ВУЗа»
Курс профессиональной переподготовки «Методика организации, руководства и координации музейной деятельности»
Курс профессиональной переподготовки «Организация деятельности по водоотведению и очистке сточных вод»
Оставьте свой комментарий
Авторизуйтесь, чтобы задавать вопросы.