Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Инфоурок / Русский язык и литература / Другие методич. материалы / Читаем детям о войне

Читаем детям о войне

  • Русский язык и литература

Документы в архиве:

10.98 МБ Буктрейлер по книге С.Алексиевич У войны не женское лицо Щучинская ЦРБ.mp4
42.5 КБ Медсестра цинковые мальчики.doc
10.3 МБ Нобелевскую премию получила запрещенная в Беларуси Светлана Алексиевич.mp4
8.9 МБ Пермякова Софья (1).mp4
87.93 КБ Портрет С. Алексиевич.JPG
38 КБ У войны не женское 8 отрывков.doc
63 КБ У войны не женское.doc

Название документа Медсестра цинковые мальчики.doc

Поделитесь материалом с коллегами:

«Каждый день я себе там говорила: „Дура я, дура. Зачем это сделала?“ Особенно ночью появлялись такие мысли, когда не работала, а днём были другие: как всем помочь? Раны страшные… Меня потрясало: зачем такие пули? Кто их придумал? Разве человек их придумал? Входное отверстие – маленькое, а внутри кишки, печень, селезёнка – все посечено, разорвано. Мало убить, ранить, надо ещё заставить так мучиться… Они кричали всегда: „Мама!“ Когда болит… Когда страшно… Других имён я не слышала…

Я ведь хотела уехать из Ленинграда, на год – два, но уехать. Умер ребёнок, потом умер муж. Ничего не держало меня в этом городе, наоборот, все напоминало, гнало. Там мы с ним встречались… Здесь первый раз поцеловались… В этом роддоме я родила…

Вызвал главврач:

– Поедете в Афганистан?

– Поеду…

Мне надо было видеть, что другим хуже, чем мне. И я это увидела.

Война, нам говорили, справедливая, мы помогаем афганскому народу покончить с феодализмом и построить светлое социалистическое общество. О том, что наши ребята погибают, как-то умалчивалось, мы поняли так, что там много инфекционных заболеваний – малярия, брюшной тиф, гепатит. Восьмидесятый год… Начало… Прилетели в Кабул… Под госпиталь отдали английские конюшни. Ничего нет… Один шприц на всех… Офицеры выпьют спирт, обрабатываем раны бензином. Раны плохо заживают – мало кислорода. Помогало солнце. Яркое солнце убивает микробы. Первых раненых увидела в нижнем бельё и сапогах. Без пижам. Пижамы не скоро появились. Тапочки тоже. И одеяла…

Весь март тут же, возле палаток, сваливали отрезанные руки, ноги, остатки наших солдат, офицеров. Трупы лежали полуголые, с выколотыми глазами, с вырезанными звёздами на спинах и животах… Раньше в кино о гражданской войне такое видела. Цинковых гробов ещё не было. Ещё не заготовили.

Тут начали понемногу задумываться: кто же мы? Наши сомнения не понравились. Тапочек, пижам не было, а уже развешивали привезённые лозунги, призывы, плакаты. На фоне лозунгов – худые, печальные лица наших ребят. Они остались в моем сознании такими навсегда…

Два раза в неделю – политическая учёба. Нас учили все время: священный долг, граница должна быть на замке. Самая неприятная вещь в армии – доносительство: начальник приказывал доносить. По каждой мелочи. На каждого раненого, больного. Это называется: знать настроение… Армия должна быть здоровой… Положено было «стучать» на всех. Жалеть нельзя было. Но мы жалели, на жалости там все держалось…

Спасать, помогать, любить. За этим мы ехали. Проходит какое-то время, и я ловлю себя на мысли, что ненавижу. Ненавижу этот мягкий и лёгкий песок, обжигающий, как огонь. Ненавижу эти горы. Ненавижу эти низкорослые кишлаки, из которых в любой момент могут выстрелить. Ненавижу случайного афганца, несущего корзину с дынями или стоящего возле своего дома. Ещё неизвестно, где они были этой ночью. Убили знакомого офицера, недавно лечившегося в госпитале… Вырезали две палатки солдат… В другом месте была отравлена вода… Кто-то поднял красивую зажигалку, она разорвалась в руках… Это же все наши мальчики гибли… Свои мальчики… Надо это понять… Вы не видели обожжённого человека… Лица нет… Тела нет… Что-то сморщенное, покрытое жёлтой коркой – лимфатической жидкостью… Не крик, а рык из-под этой корки…

Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А чувство вины? Оно пришло не там, а здесь, когда я уже со стороны посмотрела на это. За одного нашего убитого мы иногда убивали целый кишлак. Там мне это казалось справедливостью, здесь я ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую в пыли без рук, без ног… Как сломанная кукла… А мы ещё удивлялись, что они нас не любят. Они лежали в нашем госпитале… Даёшь женщине лекарство, а она не поднимает на тебя глаз. Она тебе никогда не улыбнётся. Это даже обижало. Там обижало, здесь – нет. Здесь ты уже нормальный человек, к тебе возвратились все чувства.

Профессия у меня хорошая – спасать, она меня и спасла. Оправдала. Мы там были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, – вот что самое страшное. Могла спасти – не было нужного лекарства. Могла спасти – поздно привезли (кто был в медротах? – плохо обученные солдаты, научившиеся только перевязывать). Могла спасти – не добудилась пьяного хирурга. Могла спасти… Мы не могли даже правду написать в похоронках. Они подрывались на минах… От человека часто оставалось полведра мяса… А мы писали: погиб в автомобильной катастрофе, упал в пропасть, пищевое отравление. Когда их уже стали тысячи, тогда нам разрешили сообщать правду родным. К трупам я привыкла. Но то, что это человек, наш, родной, маленький, с этим невозможно было смириться.

Привозят мальчика. Он открыл глаза, посмотрел на меня:

– Ну все… – И умер.

Трое суток его искали в горах. Нашли. Привезли. Он бредил: «Врача! Врача!» Увидел белый халат, подумал – спасён! А рана была несовместимая с жизнью. Я только там узнала, что это такое: ранение в черепную коробку… У каждого из нас в памяти своё кладбище…

Даже в смерти они не были равны. Почему-то тех, кто погиб в бою, жалели больше. Умерших в госпитале – меньше. А они так кричали, умирая… Помню, как умирал в реанимации майор. Военный советник. К нему пришла жена. Он умер у неё на глазах… И она начала страшно кричать… По-звериному… Хотелось закрыть все двери, чтобы никто не слышал… Потому что рядом умирали солдаты… Мальчики… И их некому было оплакивать… Умирали они одни. Она была лишняя среди нас…

– Мама! Мама!

– Я здесь, сынок, – говоришь, обманываешь. Мы стали их мамами, сёстрами. И всегда хотелось оправдать это доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут и не уходят:

– Девочки, нам ничего не надо. Можно только посидеть у вас?

А здесь, дома, у них свои мамы, сестры. Жены. Здесь мы им не нужны. Там они нам доверяли то о себе, что в этой жизни никому не расскажешь. Ты украл у товарища конфеты и съел. Здесь это чепуха. А там – страшное разочарование в себе. Человек в тех обстоятельствах просвечивался. Если ты трус, то скоро становилось ясно – трус. Если это стукач, то сразу было видно – стукач. Если бабник, все знали – бабник. Не уверена, признается ли кто-либо здесь, а там не от одного слышала: убивать может понравиться, убивать – удовольствие. Знакомый прапорщик уезжал в Союз и не скрывал: «Как я жить теперь буду, мне же убивать хочется?» Говорили об этом спокойно. Мальчики – с восторгом! – как сожгли кишлак, растоптали все. Они же не сумасшедшие были все? Однажды в гости к нам пришёл офицер, он приехал из-под Кандагара. Вечером надо прощаться, а он закрылся в пустой комнате и застрелился. Говорили, что пьяный был, не знаю. Тяжело. Тяжело прожить каждый день. Мальчик на посту застрелился. Три часа на солнце. Мальчик домашний, не выдержал. Было много сумасшедших. Вначале они лежали в общих палатах, потом поместили их отдельно. Они стали убегать, их пугали решётки. Вместе со всеми им было легче. Одного очень запомнила:

– Садись… Я спою тебе дембельскую… – Поёт-поёт и заснёт.

Проснётся:

– Домой… Домой… К маме… Мне здесь жарко…

Все время просился домой.

Многие курили. Анашу, марихуану… Кто что достанет… Становишься сильным, свободным от всего. В первую очередь от своего тела. Как будто ты на цыпочках идёшь. Слышишь лёгкость в каждой клеточке. Чувствуешь каждый мускул. Хочется летать. Как будто летишь! Радость неудержимая. Все нравится. Смеёшься над всякой ерундой. Слышишь лучше, видишь лучше. Различаешь больше запахов, больше звуков… Страна любит своих героев!.. В этом состоянии легко убивать. Ты обезболился. Жалости нет. Легко умирать. Страх уходит. Такое чувство, что на тебе бронежилет, что ты бронированный…

Обкуривались и уходили в рейд… Я два раза попробовала. В обоих случаях – когда своих, человеческих сил не хватало… Работала в инфекционном отделении. Должно быть тридцать коек, а лежит триста человек. Брюшной тиф, малярия… Им выдавали кровати, одеяла, а они лежали на голых шинелях, на голой земле, в трусах. Наголо остриженные, а с них сыплются вши… Платяные… Головные… Такого количества вшей я никогда не увижу… Рядом в кишлаке афганцы ходили в наших больничных пижамах, с нашими одеялами на голове вместо чалмы. Да, наши мальчики все продавали. Я их не осуждаю, чаще не осуждаю. Они умирали за три рубля в месяц – наш солдат получал восемь чеков в месяц… Три рубля… Их кормили мясом с червями, ржавой рыбой… У нас у всех была цинга, у меня выпали все передние зубы. Они продавали одеяла и покупали анашу. Что-нибудь сладкое. Безделушки… Там такие яркие лавки, в этих лавках так много привлекательного. У нас ничего этого нет. И они продавали оружие, патроны… Чтобы самих себя убивать…

После всего там я другими глазами увидела свою страну.

Страшно было сюда возвращаться. Как-то странно. Будто с тебя сорвали всю кожу. Я все время плакала. Никого не могла видеть, кроме тех, кто там был. С ними бы проводила день и ночь. Разговоры других казались суетой, вздором каким-то. Полгода так длилось. А теперь сама в очереди за мясом ругаюсь. Стараешься жить нормальной жизнью, как жила «до». Но это не получается. Я стала равнодушной к себе, к своей жизни. Жизнь кончена, ничего дальше не будет. А у мужчин это приживание ещё мучительнее. Женщина может зацепиться за быт, за чувство, а они возвращаются, влюбляются, у них рождаются дети, а все равно – Афганистан для них выше всего. Мне самой хочется разобраться: почему так? Что же это было? Зачем это все было? Почему так это меня трогает? Там это загонялось вовнутрь, тут вылезло.

Их надо жалеть, жалеть всех, кто там был. Я – взрослый человек, мне было тридцать лет, и то какая ломка. А они – маленькие, они ничего не понимают. Их взяли из дому, дали в руки оружие и научили убивать. Им говорили, им обещали: идёте на святое дело. Родина вас не забудет. Теперь от них отводят глаза: стараются забыть эту войну. Все! И те, кто нас туда послал. Даже мы сами при встречах все реже говорим о войне. Эту войну никто не любит. Хотя я до сих пор плачу, когда играют афганский гимн. Полюбила всю афганскую музыку. Я её во сне слышу. Это как наркотик.

Недавно в автобусе встретила солдата. Мы его лечили. Он без правой руки остался. Я его хорошо помнила, тоже ленинградец.

– Может, тебе, Серёжа, чем-нибудь помочь надо?

А он зло:

– Да пошли вы все!

Я знаю, он меня найдёт, попросит прощения. А у него кто попросит? У всех, кто там был? Кого сломало? Не говорю о калеках. Как надо не любить гной народ, чтобы посылать его на такое. Я теперь не только любую войну, я мальчишеские драки ненавижу. И не говорите мне, что война эта кончилась. Летом дохнет горячей пылью, блеснёт кольцо стоячей воды, резкий запах сухих цветов… Как удар в висок… И это будет преследовать нас всю жизнь…»

Медсестра


Название документа У войны не женское 8 отрывков.doc

Поделитесь материалом с коллегами:

1) Рядовая, санитарка Наталья Ивановна Сергеева

“… Раненых нам доставляли прямо с поля боя. Один раз двести человек раненых в сарае, а я одна. Вот не помню, где это было…В какой деревне…Столько лет прошло…Помню, что четыре дня не спала, не присела, каждый кричал: “Сестра…Сестренка…помоги, миленькая!..” я бегала от одного к другому, и один раз я споткнулась и упала, и тут же уснула. Проснулась от крика, командир, молоденький лейтенант, тоже раненый, приподнялся на здоровый бок и кричал: “Молчать… молчать, я приказываю!” Он понял, что я без сил, а все зовут, им больно: “Сестра…Сестричка…” Я как вскочила, как побежала – не знаю куда, чего. И тогда я первый раз, как пришла на фронт, заплакала…”


2) Вера Сергеевна Романовская, партизанка.

Какие у нас были девчонки, спрашиваете? У нас была Чернова, уже беременная, она несла мину на боку, где рядом билось сердце ребенка… Вот и разбирайтесь с этим, что это были за люди.

История еще сотни лет будет разбираться: что это такое? Вы представляете, беременная идет с миной… Ну, ждала же она ребенка… Любила, хотела жить… Но она шла…



3) Клавдия Григорьевна Крохина, старший сержант, снайпер.

“Мы залегли, и я наблюдала. И вот я вижу: один немец приподнялся. Я щелкнула, и он упал. И вот, знаете, меня всю затрясло, меня колотило всю. Я заплакала. Когда по мишеням стреляла – ничего, а тут: как это я убила человека?

Потом прошло это. И вот как прошло. Мы шли, это было возле какого-то небольшого поселка в Восточной Пруссии. И там, когда мы шли, около дороги стоял барак или дом, не знаю, все это горело, сгорело уже, одни угли остались. И в этих углях человеческие кости, а среди них звездочки обгоревшие, это наши пленные или раненые, не могла прийти в себя, только зло и мщение осталось.

…Пришла я с фронта седая. Двадцать один год, а я уже беленькая. У меня ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: “Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь”. Брат на фронте погиб. Она плакала. “Одинаково теперь – рожай девочек и мальчиков. Но он все-таки мужчина, он обязан был защищать Родину, а ты же девчонка. Я об этом просила, если ранят, то лучше убьют, чтобы девушке не остаться калекой”.



4) Мария Степановна Детко, рядовая, прачка.

Стирала белье. Через всю войну стирала. Белье привезут, оно такое заношенное, черное, завшивленное. Халаты белые, ну эти, маскировочные. Они в крови, не белые, а красные. Гимнастерка без рукава, и дырка на всю грудь, штаны без штанины. Слезами отмываешь, слезами полощешь. И горы, горы этого белья. Как вспомню, руки и теперь болят. Я часто во сне вижу, как оно было. Так словами не расскажешь”.



5) Тамара Степановна Умнягина, медсестра.

Не могу видеть, как дети играют “в войну”. Войну хочется забыть, трудно человеку жить с такой жестко нагруженной памятью, с такой измученной душой. Но что будет с нами, если мы забудем и не передадим им свою память? Какими мы будем без нее в нашем большом и тревожном мире?

Нет, их память живет в нас. Она находит десятки путей, чтобы е покинуть человеческое сердце. Это она соединяет прошлое и будущее.

Войну хочется забыть, а что хочется помнить?



6) Тамара Степановна Умнягина, медсестра.

Никогда не забуду и не хочу забыть, как было со мной в Сталинграде. Нет, об этом случае я не рассказывала. Самые-самые бои. Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставлю. Потом другого… И так тащу их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как вам проще объяснить, вы же не медики, высоко отбиты ноги, они истекают кровью.

И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма. Вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца тащу. Там, в дыму, не разобралась, одежда на них полусгоревшая, они оба стонут, они не разговаривают. Никак не разберешь. А тут я разглядела, что чужой комбинезон, все другое. Что делать? Я протащила нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” а уже близко осталось тащить. И я знаю, если я его оставлю, то он через несколько часов умрет. Он истекает кровью… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Я – врач, я – женщина… И я жизнь спасала. Человеческая жизнь нам очень дорого стоила. Мир спасала…

- Знаете, какая в войну у нас всех мысль жила?

Вот, ребята, дожить бы…



6) Софья Константиновна Дубнякова, старший сержант, санинструктор.

Самые тяжелые ранения, сказали нам, в голову и в живот. И если бомбежка, обстрел, мы старались прятать живот и голову. Где-то возле разбитой машины подобрали подушку от сидения, и ею прикрывались. Голову прятались в голени..

Я до сих пор помню первого своего раненого. Лицо помню…У него был открытый перелом средней трети бедра. Представляете, торчит кость, осколочное ранение, все вывернуто. Я знала теоретически, что делать, но , когда я к нему подползла и вот увидела, мне стало плохо, меня затошнило. И вдруг слышу: “Сестричка, попей водички…” Это мне этот раненый говорит. Я эту картину помню, как сейчас. Как он это сказал, я опомнилась: “Ах, – думаю, – чертова тургеневская барышня! Раненый человек погибает, а ее, нежное создание, затошнило…” я развернула индивидуальный пакет, закрыла им рану, и мне стало легче, и оказала как надо помощь.





7) Ольга Яковлевна Омельченко, санинструктор стрелковой роты.

“Мать хотела, чтобы я эвакуировалась вместе с ней, она знала, что я рвусь на фронт, и привязала меня к подводе, на которой лежали наши вещи. Но я тихонько развязалась и ушла, так эта веревка на руке и осталась…

Никому не поверю, если скажет, что страшно не было. Вот немцы поднялись и идут, еще пять-десять минут – и атака. Тебя начинает трясти… Но это до первого выстрела. А как услышишь команду, уже ничего не помнишь, вместе со всеми поднимаешься и бежишь. И тебе не страшно. Все вспоминаешь, все подробности, и до твоего сознания доходит, что тебя могли убить, и становится безумно страшно. Сразу после атаки лучше не смотреть на лица, это какие-то совсем другие лица, не такие, как у людей. Я не могу выразить, что это такое. Кажется, что все немножко ненормальные. На них смотреть страшно…

А тут снова бой начался… Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебитая. Ему ж нужно срочно отрезать руку и перевязать, иначе перевязку не сделаешь. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась у меня на боку, а они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю…” Весь в горячке…







8) Вера Владимировна Шевалдышева, хирург.

“…Присутствие женщин облагораживало мужчин. Если ты где-то появляешься, у них светлеют глаза. Например, они узнают, что санинструктор будет делать осмотр – стараются вычистить свою одежду, землянку уберут. Я всю войну улыбалась, я считала, что должна улыбаться как можно чаще, что женщина должна светить. Перед отправкой на фронт нам старый профессор так говорил: “Вы должны каждому раненому говорить, что вы его любите. Самое сильное ваше лекарство – это любовь. Любовь сохраняет, дает силы выжить”. Лежит раненый, ему так больно, что он плачет, а ты ему: “Ну, мой миленький. Ну, мой хорошенький…” – “Ты меня любишь, сестричка?..” (Они нас всех, молоденьких, звали сестричками) – “Конечно, люблю. Только выздоравливай скорей”. Они могли обижаться, ругаться, а мы, медперсонал, никогда. За одно грубое слово у нас наказывали вплоть до гауптвахты.

А все же на войне женщине трудно, очень трудно. Даже вот в юбке залезать на машину, когда одни мужики кругом. А грузовики высокие, специальные санитарные машины. Заберись на самую макушку.




Название документа У войны не женское.doc

Поделитесь материалом с коллегами:

1) Клавдия Григорьевна Крохина, старший сержант, снайпер.

Мы залегли, и я наблюдала. И вот я вижу: один немец приподнялся. Я щелкнула, и он упал. И вот, знаете, меня всю затрясло, меня колотило всю. Я заплакала. Когда по мишеням стреляла – ничего, а тут: как это я убила человека?

Потом прошло это. И вот как прошло. Мы шли, это было возле какого-то небольшого поселка в Восточной Пруссии. И там, когда мы шли, около дороги стоял барак или дом, не знаю, все это горело, сгорело уже, одни угли остались. И в этих углях человеческие кости, а среди них звездочки обгоревшие, это наши пленные или раненые, не могла прийти в себя, только зло и мщение осталось.

Пришла я с фронта седая. Двадцать один год, а я уже беленькая. У меня ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: “Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь”. Брат на фронте погиб. Она плакала. “Одинаково теперь – рожай девочек и мальчиков. Но он все-таки мужчина, он обязан был защищать Родину, а ты же девчонка. Я об этом просила, если ранят, то лучше убьют, чтобы девушке не остаться калекой”.

2) Ксения Сергеевна Осадчева

Девятого июня сорок первого года мне исполнилось 18 лет, а меньше чем через две недели началась эта проклятая война.

Третьего мая сорок третьего года ровно в час дня был массированный налет на Краснодар. Я выскочила из здания посмотреть, как успели отправить раненых с железнодорожного вокзала. Две бомбы угодили в сарай, где хранились боеприпасы. На моих глазах ящики взлетали выше шестиэтажного здания и рвались. Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стенке. Потеряла сознание…

Когда пришла в себя, было шесть часов вечера. Пошевелила головой, руками – вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре меня встретила старшая сестра, она не узнала меня, спросила: “Кто вы? Откуда?”. Подошла ближе, узнала и говорит: “Где тебя так долго носило, Ксения? Раненые голодные, а тебя нет?”. Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: “Скорей!.. Быстрей!..”. Я еще давала тяжелораненым кровь.

Двадцать месяцев никто не подменял, не сменял меня. Левая нога, опухшая до колена, забинтована, руки прооперировали, тоже перебинтовали. Голова забинтована. В школьные годы я сдавала нормы ГТО, но нет еще спортсмена в мире, который бы в таком состоянии проскакал двадцать месяцев круглосуточно. Я проскакала и перенесла все.

Все у нас сейчас восстановлено, все утопает в цветах, а я изнываю от болей, у меня и сейчас не женское лицо. Я не могу улыбаться, я ежедневно в стоне. За войну я так изменилась, что когда приехала домой, мама меня не узнала. Мне показали, где она жила, я подошла к двери, постучала. Ответили.

- Да, да…

Я вошла, поздоровалась и говорю;

- Пустите переночевать.

Мама растапливала печь, а два моих младших братика сидели на полу на куче соломы, голые, нечего было одеть. Мама меня не узнала и отвечает:

- Пройдите дальше.

Я еще прошусь: да как-нибудь. Мама говорит:

- Вы видите, гражданочка, как мы живем? У нас и так столько солдат спали. Пока не стемнело, пройдите дальше.

Подхожу ближе к маме, она опять:

- Гражданочка, пройдите дальше, пока не стемнело.

Я наклоняюсь, обнимаю ее и произношу:

- Мама, мамочка!

Тогда они все на меня как набросятся, как заревут.

Я прошла очень тяжелый путь. На сегодняшний день нет еще книг и фильмов, чтобы сравнить с тем, что я пережила.

3) Вера Сергеевна Романовская, партизанка.

Какие у нас были девчонки, спрашиваете? У нас была Чернова, уже беременная, она несла мину на боку, где рядом билось сердце ребенка… Вот и разбирайтесь с этим, что это были за люди.

История еще сотни лет будет разбираться: что это такое? Вы представляете, беременная идет с миной… Ну, ждала же она ребенка… Любила, хотела жить… Но она шла…

4) Нона Александровна Смирнова, рядовая, зенитчица.

Разместили нас в вагоне, и начались занятия. Все было не таким, как нам представлялось дома. Надо было рано вставать, ни минуты ты не бываешь одна. А у нас еще жила прежняя жизнь. Мы возмущались, когда командир отделения, младший сержант Гуляев, имевший четырехклассное образование, учил нас уставу и произносил неправильно отдельные слова. Нам казалось: чему он может нас научить?..

После карантина, перед принятием присяги, старшина привез обмундирование: шинели, пилотки, гимнастерки, юбки, вместо комбинации – из бязи пошитые по-мужски две рубахи с рукавами, вместо обмоток – чулки и американские тяжелые ботинки с металлическими подковами во весь каблук и на носках. В роте по своему росту и комплекции я оказалась самой маленькой, рост 153 сантиметра, обувь 34 размера, и, естественно, военной промышленностью такие размеры не шились, а уж тем более Америка нам их не поставляла. Мне достались ботинки 42 размера, надевала и снимала их, не расшнуровывая, прямо через голенище, тяжелые, и я в них ходила, волоча ноги по земле.

От моего строевого шага по каменной мостовой высекались искры, и ходьба была похожа на что угодно, кроме строевого шага. Страшно вспомнить, каким мучительным был первый марш. Командир увидел, как я иду, вызвал меня:

- Смирнова, как ты ходишь строевым? Что, тебя не учили, почему ты не поднимаешь ноги? Объявляю три наряда вне очереди…

Я ответила:

- Есть, товарищ старший лейтенант, три наряда вне очереди! – повернулась, чтоб идти, и ботинки остались на полу, ноги были в кровь стерты голенищами.

Тогда и выяснилось, что ходить по-другому я уже не могла. Ротному сапожнику Паршину дали приказ сшить мне сапоги из старой плащ-палатки, тридцать шестого размера.





5) Софья Константиновна Дубнякова, старший сержант, санинструктор.

Самые тяжелые ранения, сказали нам, в голову и в живот. И если бомбежка, обстрел, мы старались прятать живот и голову. Где-то возле разбитой машины подобрали подушку от сидения, и ею прикрывались. Голову прятались в голени..

Я до сих пор помню первого своего раненого. Лицо помню…У него был открытый перелом средней трети бедра. Представляете, торчит кость, осколочное ранение, все вывернуто. Я знала теоретически, что делать, но , когда я к нему подползла и вот увидела, мне стало плохо, меня затошнило. И вдруг слышу: “Сестричка, попей водички…” Это мне этот раненый говорит. Я эту картину помню, как сейчас. Как он это сказал, я опомнилась: “Ах, – думаю, – чертова тургеневская барышня! Раненый человек погибает, а ее, нежное создание, затошнило…” я развернула индивидуальный пакет, закрыла им рану, и мне стало легче, и оказала как надо помощь.

Смотрю теперь фильмы о войне: медсестра на передовой, она идет аккуратная, чистенькая, не в ватных брюках, а в юбке, у нее пилотка на хохолке… Ну, неправда!.. Разве мы могли вытащить раненого вот такие? Не очень-то ты в юбочке наползаешь, когда одни мужики вокруг. А по правде сказать, юбки нам в конце войны только выдали, как нарядные. Тогда же мы получили и трикотаж нижний вместо мужского белья. Не знали, куда деваться от счастья. Гимнастерки расстегивали, чтобы видно было…”

6) Рядовая, санитарка Наталья Ивановна Сергеева

“… Раненых нам доставляли прямо с поля боя. Один раз двести человек раненых в сарае, а я одна. Вот не помню, где это было…В какой деревне…Столько лет прошло…Помню, что четыре дня не спала, не присела, каждый кричал: “Сестра…Сестренка…помоги, миленькая!..” я бегала от одного к другому, и один раз я споткнулась и упала, и тут же уснула. Проснулась от крика, командир, молоденький лейтенант, тоже раненый, приподнялся на здоровый бок и кричал: “Молчать… молчать, я приказываю!” Он понял, что я без сил, а все зовут, им больно: “Сестра…Сестричка…” Я как вскочила, как побежала – не знаю куда, чего. И тогда я первый раз, как пришла на фронт, заплакала…”

7) Нина Яковлевна Вишневская, старшина, санинструктор танкового батальона.

Когда танкисты саму меня подобрали с покалеченными ногами и привезли село, это было село Желтоена Кировоградчине, хозяйка хаты, где размещался медсанвзвод, причитала:

- Яки ж молоденький хлопчик!..

Танкисты смеются:

- Яки ж то хлопчик, бабка, то ж дивка!

А она села надо мной и разглядывает:

- Яка ж то дивка? Яка ж то дивка! То ж хлопчик молоденький…

Я стриженная, в комбинезоне, в танкошлеме – хлопчик… Она на полатях мне место уступила и даже поросенка зарезала, чтобы я быстрее поднялась. И все жалела?

- Неужто мужиков не хватило, чтобы дитэй таких побрали, дивчаток…

В восемнадцать лет на Курской дуге я была награждена медалью “За боевые заслуги” и орденом Красной Звезды, а в девятнадцать лет – орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибыло пополнение, ребята приходили молодые, конечно, для них это было удивление. Я от них не отличалась, им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они иной раз с насмешкой спрашивали: “А за что ты получила свои медали?.. А была ли ты в бою?” Или, например, поддевают: “А пули пробивают броню танка?”

Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила – Щеголеватых. У него была перебита нога…Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит:

- Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…











8) Ольга Яковлевна Омельченко, санинструктор стрелковой роты.

Мать хотела, чтобы я эвакуировалась вместе с ней, она знала, что я рвусь на фронт, и привязала меня к подводе, на которой лежали наши вещи. Но я тихонько развязалась и ушла, так эта веревка на руке и осталась…

Никому не поверю, если скажет, что страшно не было. Вот немцы поднялись и идут, еще пять-десять минут – и атака. Тебя начинает трясти… Но это до первого выстрела. А как услышишь команду, уже ничего не помнишь, вместе со всеми поднимаешься и бежишь. И тебе не страшно. Все вспоминаешь, все подробности, и до твоего сознания доходит, что тебя могли убить, и становится безумно страшно. Сразу после атаки лучше не смотреть на лица, это какие-то совсем другие лица, не такие, как у людей. Я не могу выразить, что это такое. Кажется, что все немножко ненормальные. На них смотреть страшно…

А тут снова бой начался… Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебитая. Ему ж нужно срочно отрезать руку и перевязать, иначе перевязку не сделаешь. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась у меня на боку, а они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю…” Весь в горячке…

9) Александра Семеновна Масаковская, в войну рядовая, повар.

Мы не стреляли. Я не стреляла. Кашу солдатам варила. За это медаль дали. Я о ней и не вспоминаю, разве я воевала? Кашу варила, солдатский суп. Тягала котлы, баки. Тяжелые-тяжелые…

Командир, помню, говорил: “Я бы пострелял эти баки… Как ты рожать после войны будешь?” И однажды взял все баки – и пострелял. Пришлось в каком-то поселке искать баки поменьше.

10) Мария Степановна Детко, рядовая, прачка.

Стирала белье. Через всю войну стирала. Белье привезут, оно такое заношенное, черное, завшивленное. Халаты белые, ну эти, маскировочные. Они в крови, не белые, а красные. Гимнастерка без рукава, и дырка на всю грудь, штаны без штанины. Слезами отмываешь, слезами полощешь. И горы, горы этого белья. Как вспомню, руки и теперь болят. Я часто во сне вижу, как оно было. Так словами не расскажешь”.

11) Анна Захаровна Горлач, рядовая, прачка.

Мы одевали солдат, обстирывали, обглаживали – вот такое наше геройство. На лошадях ехали, мало где поездом, можно сказать пешком до самого Берлина дошли. И если так вспомнить все, что надо делали: раненых помогали таскать, на Днепре снаряды подносили, потому что нельзя было подвезти, на руках доставляли за несколько километров…”

12) Валентина Кузьминична Борщевская, лейтенант, замполит банно-прачечного отряда.

Работали очень тяжело. Вот мы приходим, дают нам какую-нибудь хату, дом или землянку. Мы стираем там бельё, прежде чем сушить. Пропитываем мылом “К”, для того, чтобы не было вшей. Был дуст, но дуст не помогал, пользовались мылом “К”, очень вонючее, запах ужасный. Там, в этом помещении, где стираем, мы и сушим это бельё, и тут же мы спим. Давали 20-25 граммов мыла – на одного солдата постирать бельё. А если оно черное, как земля! И у многих девушек от стирки, от тяжестей, от напряжения были грыжи, экземы рук от мыла “К”. Но все равно – день-два отдохнут, и нужно было опять стирать.

Девчонки слушались меня. Приезжаем мы раз туда, где стоят летчики, целая часть. Представляете, увидели они нас, а мы все в грязном, заношенном, и эти хлопцы с пренебрежением: “Подумаешь, прачки…” Мои девчонки чуть не плачут:

- Замполит, смотрите…

- Ничего, мы им отомстим.

И мы договорились. Вечером одевают мои девчата, что у них было лучшее, идут на лужайку. Одна наша девчонка им играет на гармошке, и они танцуют. Договорились: ни с одним летчиком не танцевать. Те подходят, а они ни с кем не идут. Весь вечер друг с дружкой танцевали. Те взмолились: “Один дурак сказал, а вы на всех обиделись…”

13) Вера Владимировна Шевалдышева, хирург.

“…Присутствие женщин облагораживало мужчин. Если ты где-то появляешься, у них светлеют глаза. Например, они узнают, что санинструктор будет делать осмотр – стараются вычистить свою одежду, землянку уберут. Я всю войну улыбалась, я считала, что должна улыбаться как можно чаще, что женщина должна светить. Перед отправкой на фронт нам старый профессор так говорил: “Вы должны каждому раненому говорить, что вы его любите. Самое сильное ваше лекарство – это любовь. Любовь сохраняет, дает силы выжить”. Лежит раненый, ему так больно, что он плачет, а ты ему: “Ну, мой миленький. Ну, мой хорошенький…” – “Ты меня любишь, сестричка?..” (Они нас всех, молоденьких, звали сестричками) – “Конечно, люблю. Только выздоравливай скорей”. Они могли обижаться, ругаться, а мы, медперсонал, никогда. За одно грубое слово у нас наказывали вплоть до гауптвахты.

А все же на войне женщине трудно, очень трудно. Даже вот в юбке залезать на машину, когда одни мужики кругом. А грузовики высокие, специальные санитарные машины. Заберись на самую макушку.

14) Эмилия Алексеевна Николаева.

Когда у нас появились пленные, я после всего перенесенного – после лагеря, после пыток, после унижений – думала, что никакой пощады от меня им не будет. Как-то целую партию пригнали… Мы с моей подружкой, она тоже по их лагерям поскиталась, без руки осталась, говорим: “Ну, черт, теперь мы над ними поиздеваемся, как они над нами”. Но нет, не так наш человек воспитан. Не можешь ударить пленного, особенно если пожилой человек, не поднимается рука оскорбить…”

О первых послевоенных годах вспоминает подпольщица Тамара Устиновна Воробейкова.

“…В институте я еще раз узнала, что такое человеческая доброта. По ночам преследовали кошмары: эсэсовцы, лай собак, последние крики умирающих. Врачи запретили учиться. Но девчонки – соседки по комнате – сказали, чтобы забыла про врачей, и установили надо мной негласное шефство. Каждый вечер они по очереди тащили меня в кино, на комедию. Хотела или нет – тащили. Комедий было мало, и каждую смотрела по сто раз.

Кошмары отпустили, смогла учиться”.

15) Партизанка Вера Иосифовна Одинец.

Долго не могла видеть вспаханную плугом землю, казалось, что это следы недавней бомбежки или обстрела:

Умом я понимала, что война кончилась, а тело все, и весь организм помнил. Организм забывал медленнее… Вот даже не расскажешь… Невозможно словами передать… Чувство голода, например, и страха я не могла забыть годами…

Войну наше поколение забудет только тогда, когда умрет”.

16) Тамара Степановна Умнягина, медсестра.

Не могу видеть, как дети играют “в войну”. Войну хочется забыть, трудно человеку жить с такой жестко нагруженной памятью, с такой измученной душой. Но что будет с нами, если мы забудем и не передадим им свою память? Какими мы будем без нее в нашем большом и тревожном мире?

Нет, их память живет в нас. Она находит десятки путей, чтобы е покинуть человеческое сердце. Это она соединяет прошлое и будущее.

Войну хочется забыть, а что хочется помнить?

Никогда не забуду и не хочу забыть, как было со мной в Сталинграде. Нет, об этом случае я не рассказывала. Самые-самые бои. Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставлю. Потом другого… И так тащу их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как вам проще объяснить, вы же не медики, высоко отбиты ноги, они истекают кровью.

И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма. Вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца тащу. Там, в дыму, не разобралась, одежда на них полусгоревшая, они оба стонут, они не разговаривают. Никак не разберешь. А тут я разглядела, что чужой комбинезон, все другое. Что делать? Я протащила нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” а уже близко осталось тащить. И я знаю, если я его оставлю, то он через несколько часов умрет. Он истекает кровью… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Я – врач, я – женщина… И я жизнь спасала. Человеческая жизнь нам очень дорого стоила. Мир спасала…

- Знаете, какая в войну у нас всех мысль жила?

Вот, ребята, дожить бы…

После войны, какие это будут счастливые дни! Какая красивая жизнь! Люди, которые пережили столько, будут беречь друг друга, жалеть, сколько добра среди людей станет. Вместе пережили такую чуму…


Выберите курс повышения квалификации со скидкой 50%:

Автор
Дата добавления 09.05.2016
Раздел Русский язык и литература
Подраздел Другие методич. материалы
Просмотров31
Номер материала ДБ-073045
Получить свидетельство о публикации

Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх