Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Инфоурок / Музыка / Другие методич. материалы / Информация к уроку "Р.Яхин"

Информация к уроку "Р.Яхин"


  • Музыка

Документы в архиве:

803.76 КБ isanbet.pdf
4.61 МБ kruchina(1).pdf
3.46 МБ malakhaltsev.pdf
664.78 КБ sharifullina (1).pdf
664.78 КБ sharifullina.pdf
87.72 КБ ya.JPG
375.5 КБ Документ Microsoft Office Word 97 - 2003.doc

Название документа Документ Microsoft Office Word 97 - 2003.doc

Поделитесь материалом с коллегами:


16 августа 2011г. исполнилось 90 лет со дня рождения народного артиста СССР, лауреата Государственной премии РТ им. Г. Тукая, композитора и пианиста Рустема Яхина.
Творческое наследие Р. Яхина вошло в золотой фонд музыки РТ и занимает одно из важнейших мест в татарской культуре благодаря высокой художественности и национальному своеобразию.
Его творчество многогранно. Большое влияние на него оказали корифеи классической музыки (Чайковский, Шопен, Рахманинов). Как профессионал он вырос на творчестве С. Сайдашева, М. Музаффарова, Ф. Яруллина.
Р. Яхин был уникальным композитором. Своими многочисленными песнями, романсами и инструментальными произведениями он внес большой вклад в мир татарской музыки, создал целую эпоху «Песни и романсы Р. Яхина».
Музыка Р. Яхина к песне «Туган ягым» - «Родной край» стала в 1993 г. гимном Республики Татарстан.
Биобиблиографический справочник «Рустем Яхин» приурочен к 90-летнему юбилею и состоит из 8 разделов: Биография Р.Яхина. Статьи о жизни и творчестве Р. Яхина. Воспоминания о Р. Яхине. Произведения Р. Яхина (ноты, аудиофайлы, статьи). Фотоархив. Стихи и сценарии, посвященные Р. Яхину. В разделе «Библиография» приводятся как произведения Р. Яхина, опубликованные в печатных и пр. источниках, так и литература о нем, о его творчестве (книги и статьи).
 

Биобиблиографический справочник составлен на русском, татарском и английском языках.

Автобиография

Источник: Рустем Яхин в воспоминаниях современников / Казан. гос. консерватория; АН Татарстан.- Казань, 1996 -275с.

Я, Яхин Рустем Мухаметхазеевич, родился 16 августа 1921 года в Казани в семье служащего.
Музыкой начал заниматься с тринадцати лет, когда был учеником 5-го класса общеобразовательной школы N 2 г. Казани. Окончил в сокращенный срок (за три с половиной года) Казанскую детскую музыкальную школу №1 по классу преподавателя А. В. Чернышевой. По совету и с материальной помощью моих педагогов поехал в Москву, где был принят в музыкальное училище при Московской консерватории (как пианист), но начавшаяся война прервала учебу.
По причине болезни (после операции) возвратился в Казань, где некоторое время работал пианистом-концертмейстером Татарского радиокомитета.
Первые попытки занятий по композиции относятся к этому времени. Знакомство с профессором Г. И. Литинским еще во время учебы в Московском музыкальном училище и с Н. Г. Жигановым в 1941 году в Казани, первые занятия под их руководством определили мою композиторскую судьбу.
В августе 1942 года я был призван в ряды Советской Армии. Служил в 82-м зенитно-артиллерийском полку, во 2-й зенитно-пулеметной дивизии стрелком.
Во время войны написал песни "Марш зенитчиков", "Песню о Москве", "Вспомни, товарищ", "Веселей, взвод" и другие. Эти песни исполнялись Ансамблем песни и пляски Советской Армии, в котором я некоторое время служил пианистом-аккомпаниатором.
В 1945 году после демобилизации начал заниматься в Московской консерватории на композиторском факультете в классах профессора В. А. Белого, затем Ю. А. Шапорина, а также у В. М. Эпштейна по специальному фортепиано.
В 1950 году после окончания консерватории был направлен в Казанскую консерваторию, где преподавал композицию и камерный ансамбль. В 1952 году по состоянию здоровья оставил работу в консерватории, занимаюсь только композиторским творчеством. Неоднократно избирался членом правления Союза композиторов РСФСР, ТАССР.
В течение всей деятельности многократно выезжал с концертами в гастрольные поездки как композитор и пианист с исполнением собственных произведений по городам Советского Союза: в Москву, Ленинград, Свердловск, Пермь, Саратов, Ульяновск, Донецк, Днепропетровск, Запорожье, Уральск, Воронеж, Алма-Ату, Ташкент, Фергану, Коканд, Андижан, Ашхабад, Самарканд, Кушку, по городам Татарии и соседних автономных республик. Выступал также как пианист с исполнением музыки других авторов.
Принимал участие в симфонических концертах как солист с дирижерами Г. Столяровым, Веселином Павловым (Болгария), Г. Рождественским, Н. Факторовичем, Ф. Мансуровым, А. Фридлендлером, Н. Рахлиным и другими.
Мои произведения исполняли А. Огнивцев, А. Ведерников, А. Днишев, Р. Джаманова, А. Кривченя, Е. Серкебаев, Г. Туфтина, Н. Поставничева и другие певцы из городов и республик Советского Союза.
Мною написано около 400 песен и романсов [...], из них 13 отмечены дипломами и премиями на всевозможных конкурсах [...].
Сочинения для фортепиано: Концерт для фортепиано с оркестром, Соната, Сюита (4 части), пьесы (более 20).
Сочинения для скрипки: "Поэма", Соната, "Песня без слов", "Старинный напев". Для виолончели - "Элегия". Для хора - кантата "Идель" на слова Р. Хариса и обработки народных песен.
Издан 21 сборник песен и романсов и инструментальной музыки, клавир фортепианного концерта. В фондах Всесоюзного и Татарского радио имеются записи моих произведений (более 300 наименований).
В 1968 году выезжал с концертом в Финляндию, в 1977 - в Югославию на Международный фестиваль современной музыки.
Имею награды и почетные звания:
1945 г. - медаль "За победу над Германией", медаль "За оборону Москвы",
1957 г. - орден "Знак почета",
1959 г. - звание лауреата Государственной премии им. Г. Тукая,
 
1964 г. - звание "Заслуженный деятель искусств Татарской АССР",
 
1970 г. - медаль "За трудовую доблесть",
1970 г. - звание "Заслуженный деятель искусств РСФСР",
1971 г. - орден Трудового Красного Знамени,
1981 г. - звание "Народный артист РСФСР".
Семейное положение - женат. Жена Тазетдинова Халима Закировна, 1923 года рождения. Детей не имеем.

Р. Яхин
25 апреля 1986 года

Начало формы

ФИО/Подразделение/Должностьhello_html_3ed0deb0.gif

 

 НАЙТИ

Конец формы

ВСЕ ПЕРСОНАЛИИ ►

  • Р. Яхин (Музыкальная энциклопедия)

  • Источник: Музыкальная энциклопедия. Т.6.- М.: Сов. энциклопедия,1982.- 108 с. 

    ЯХИН Рустем Мухамет-Хазеевич (р. 16 VIII 1921, Казань) — советский композитор и пианист. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1970). В 1942—45 участник Ансамбля песни и пляски Войск противовоздушной обороны Московского фронта. В 1950 окончил Московскую консерваторию по классу композиции у Ю. А. Шапорина и фортепьяно у В. М. Эпштейна. В 1950—52 преподавал в Казанской консерватории. В своих сочинениях Яхин своеобразно преломляет на национальной основе классические традиции. Его музыку отличают поэтичность, гражданская направленность, связь с народно - песенным искусством. Концерт Яхина для фортепьяно с оркестром (1951) положил начало развитию концертного жанра в татарской музыке. Основная область творчества Яхина — вокальная и инструментальнавя камерная музыка. Яхину принадлежат обработки татарских народных песен. Известен как пианист-исполнитель своих произведений, аккомпаниатор и участник камерных ансамблей. Государственная премия Татарской АССР им. Г. Тукая (1959).
    Соч.: кантата Урал (сл. К. Даяна, 1949); камерно-инстр. ансамбли — соната (1948) и поэма (1954) для скрипки с фортепьяно, элегия для виолончели с фортепьяно; для фортепьяно — соната, сюита (1941—48) и др. пьесы; для голоса с фортепьяно— около 300 песен и романсов, в т. ч. Забыть тебя не в силах я (сл. М. Нугмана, 1949), В душе весна (сл. Г. Насретдинова), драм, монолог Поэт (сл. Г. Тукая, оба — 1951), Волны (сл. М. Джалиля), вокальный цикл в Моабитском застенке (на стихи Джалиля, 1955—56), Не улетай, соловей (сл. Г. Зайпашевой, 1968), Осенняя мелодия (сл. М. Галиева, 1976), Белый парус (сл. М. Нугмана, 1978), вокальный цикл Солнечный дождь (сл. Р. Хариса, 1980).
    Лит.: [Шумская Н.], Рустем Яхин, М., 1958; Виноградов Ю., Рустем Яхин — композитор и пианист, в кн.: Композиторы Российской Федерации, М., 1981, вып. 1.



Р. Яхин ( Композиторы и музыковеды советского Татарстана: справочник)

Источник: Композиторы и музыковеды советского Татарстана. - Казань, 1986.-208 с.

Рустем Мухаметхазеевич Яхин родился 16 августа 1921 г. в Казани. Первоначальное музыкальное образование получил в Первой музыкальной школе. Директор школы Р. Л. Поляков и педагог по специальности А. В. Чернышева приняли деятельное участие в судьбе своего питомца. По их совету Яхин поехал в Москву, где с 1937 г. учился в музыкальном училище как пианист (класс А. Г. Руббаха), а в 1941 г. сдал вступительные экзамены и Московскую консерваторию, но началась война.
В годы Великой Отечественной войны Яхин был стрелком в зенитно-артиллерийской дивизии, а затем служил в Ансамбле песни и пляски. После войны стал учиться в Московской консерватории в классе композиции. Одновременно занимался и в классе специального фортепьяно. В 1950 г., окончив консерваторию по классу Ю. А. Шапорина, Яхин вернулся в Казань. После педагогической работы в Казанской консерватории (1950—1952) он целиком сосредоточивает свое внимание на творчестве.
Начало творческой деятельности Яхина приходится на 50-е гг., период, когда в молодой профессиональной музыке уже были освоены музыкально-театральные формы и жанры, сложилась сумма выразительных приемов и средств. Было бы естественно, если бы молодой композитор подхватил и продолжил искания в уже традиционных для татарской музыки направлениях, но он начал с освоения новых для национального искусства областей и в каждой из них оказал свое слово.
Дипломной работой Яхина при окончании консерватории стал фортепьянный концерт, историческая ценность которого не ограничивается там, что это первый инструментальный концерт татарского композитора. Произведение Яхина — не робкая проба пера в незнакомой сфере, а одно из самых высокохудожественных, эмоциональных ярких и захватывающих произведений татарского искусства. Такой свободы и естественности в трактовке фортепьяно и использовании виртуозных, и красочных возможностей инструмента не достиг, пожалуй, никакой другой татарский композитор.
Уже ранние сочинения композитора — поэма для скрипки и фортепьяно, сюита и поэма для фортепьяно, первые в национальной музыке фортепьянная и скрипичная сонаты — изменили представление о возможностях инструментальной музыки на национальной основе. Они заметно обогатили татарскую камерную литературу, представленную до Яхина на концертной эстраде лишь несколькими произведениями. Сохраняя привязанность к инструментальной музыке на всем протяжении творческого пути, композитор вносит заметный вклад в развитие камерных инструментальных жанров в Татарии.
Названия многих фортепьянных пьес композитора — ноктюрн, прелюдия, вальс-экспромт, музыкальный момент — вызывают невольные ассоциации с Шопеном, Шубертом, Рахманиновым, авторами вдохновенных романтических произведений. Но Яхин нигде не следует известным образцам и формулам. Его пьесы — плод свободной фантазии. Каждая из них воспринимается как импровизация, как непосредственное излияние чувств художника и слушатель как бы присутствует при рождении тех форм, в которые облекается образное видение композитора. Запечатлевая в звуках мгновения поэтического вдохновения, прекрасные душевные порывы сочинения Яхина свидетельствуют о романтической одухотворенности их творца. Пожалуй, Яхин самый романтический из татарских композиторов.
В произведениях Рустема Яхяна татарская фортепьянная музыка поднимается на уровень профессиональной музыки европейской традиции. Особенно следует отметить проникновение в татарскую музыку подлинно фортепьянной фактуры, настоящее владение которой доступно лишь тем композиторам, которые сами являются и профессиональными пианистами. И действительно, Рустам Яхин не только первый пианист среди татарских композиторов, но и вообще первый татарский пианист-солист, занимающийся концертно-исполнительской деятельностью. В концертных программах Яхина большое место отводилось сочинениям русских и западно-европейских классиков, но со временем он сосредоточился на исполнении собственных произведений. Незабываемы ярко-виртуозные авторские исполнения фортепьянного концерта, подлинным артистизмом, изяществом, необыкновенной точностью отличаются его исполнения собственных фортепьянных миниатюр. Яхин много концертировал с певцами М. Булатовой, В. Шариповой, А. Аббасовым, 3. Хисматуллиной, Э. Залялевдиновым, скрипачами М. Ахметовым, Ш. Монасыповым. Выступления в Москве, Ленинграде. Ташкенте, Киеве, Ульяновске, творческие и исполнительские контакты с Ермеком Серкебаевым, Алексеем Кривченей, Ниной Поставничевой, Халидой Ахтямовой, Зариус Шахмурзаевой и другими крупными исполнителями нашей страны способствовали укреплению интернациональных связей татарской музыки. Концерты Яхина в районах и городах республики в 50-е гг., когда радиоконцерты и телевизионные музыкальные программы не приобрели современного размаха, способствовали воспитанию татарского народа на прекрасных образцах высокопрофессиональной музыки в интерпретации блестящего исполнителя. Яхин много сделал и для пропаганды татарской народной песни, достаточно вспомнить хотя бы записи, сделанные в содружестве с Марьям Рахманкуловой.
 
Сделав многое для развития татарской камерно-вокальной музыки, Яхин внес свой вклад и в развитие татарской песни. Его песни о Татарии, Казани, наших современниках неоднократно отмечались премиями республиканских конкурсов и удостоены в 1969 г. Государственной премии ТАССР им. Г. Тукая. Герой вокальных произведений Яхина меняется вместе со временем. В ранних романсах и песнях мы встречаемся с молодым человеком, вступающим в жизнь. Это мечтатель, преклоняющийся перед красотой и гармонией мира. Он полон светлого ожидания свершения надежд, весь устремлен к счастью («В душе весна», «Тебя желанней нет», «Забыть не в силах я», «Волны»). Затем, наряду с любовной линией, выдвигается гражданская тематика и вместе с ней появляется человек долга, ощущающий свою ответственность перед Родиной, народом, искусством. Прославляется духовная красота нашего современника-хлебороба, нефтяника, строителя новых городов, врача, учителя, работника милиции. Со временем композитор все чаще обращается к теме Родины. В его песнях о героях гражданской и Великой Отечественной войн («Песня бойцов Тат-бригады», «Азинские полки», «Баллада о двенадцати батырах») преобладает волевое начало, раскрывается мироощущение мужественных и сильных людей, не теряющих силы духа даже в преддверии смерти. Все более значительными становятся героико- и лирико-эпические образы, связанные с темами героического прошлого татарского народа («Бахтияр батыр», «Девушка Айсолтан») и природы родной страны («Не улетай, соловей»). В произведениях последнего времени большое место занимает тема раздумий о пройденном жизненном пути («Дуют ветры», «Мои знакомые ивы»), по-новому предстают как лирические, так и гражданские образы, знакомые по творчеству предшествующих лет.
Музыка Яхина, как правило, оптимистична, заметную роль играют в ней эпические элементы. Легкая элегическая грусть, задумчивость, мимолетная тень печальных раздумий лишь на мгновение завладевают композитором. Его герой — цельный, мужественный человек, тесно связанный с родной природой, народом, страной.
Хорошо чувствуя поэтическую речь, Яхин всегда стремится воспроизвести индивидуальную манеру тех авторов, к творчеству которых он обращается,— С. Хакима, М. Нугмана, А. Ерикеева, Н. Арсланова, М. Хусаина, Н. Даули, Р. Файзуллина, Г. Зайнашевой. Его музыку отличает близость к речевой интонации и поэтической метрике. Мелодия развертывается максимально естественно, так, как читается стихотворение. В этом отношении выделяются романсы на слова Габдуллы Тукая и Мусы Джалиля, где композитор чуток не только к содержанию и образам, но и к отдельным словам текста.
 
Поэзия Габдуллы Тукая еще недостаточно освоена татарскими композиторами. Обращение к ней ставит перед композиторами серьезные задачи, требует зрелости и определенности гражданской позиции, умения найти новый поворот в музыкальном освещении творческого наследия великого поэта. За исключением нескольких праздничных песен Дж. Файзи до Яхина стихи Тукая в татарской профессиональной музыке были связаны с песнями лирического и лирико-эпического, причем большинство из них было предназначено детям. Рустем Яхин, выбрав стихотворение, раскрывающее глубокую философскую тему, трактует его в драматическом плане и указывает одно из новых направлений в музыкальном прочтении поэзии Тукая. В романсе Яхина ясно ощущается не только воздействие поэтической манеры Тукая, прямо диктующей какие-то особенности мелодической линии, ритма и структуры произведения, но я раскрываются какие-то черты личности поэта. Романс идет как бы от его имени, воспринимается как монолог самого Тукая, его можно считать музыкальным портретом великого поэта.
Особенно сильно умение Яхина раскрыть не только содержание, но я воссоздать средствами музыки духовный облик его творца проявляется в цикле «В моабитском застенке», созданном в 1954 г. Наряду с песней Салиха Сайдашева «Песни мои» это первый отклик в татарской музыке на публикацию моабитских тетрадей Мусы Джалиля. Еще не появились исследования знаменитых стихотворений, еще не прошло достаточно времени, чтобы во всей полноте охватить и осознать мир образов и идей Джалиля, но в своем горячем эмоциональном отклике Рустем Яхин сделал безошибочный выбор именно тех стихотворений («Песни мои», «Лишь бы волюшка была», «Былые невзгоды...», «Последняя песня», «Палачу»), которые станут как бы олицетворением самых существенных черт Джалиля — узника Моабита.
Романсы композитора открыли для татарской музыки мир юношеской восторженности, романтических порывов, трепетной взволнованности. Он ввел в татарскую музыку элегичность, мятежность, патетику. Он сделал первые шага к драматизации вокальной музыки. И весь этот новый строй чувств был немедленно принят слушателями и в настоящее время Яхин один из самых исполняемых. Его музыка одинаково близка и слушателям концерта самодеятельности в непритязательном сельском клубе Татарии и искушенной аудитории академического концертного зала. О популярности
 
музыки Яхина свидетельствует хотя бы тот факт, что на X конкурсе вокалистов имени М. Глинки сочинения композитора включили в свои программы более тридцати конкурсантов из разных городов нашей страны.
Мелодика Яхина органически связана с национальным фольклором, что проявляется в типе мелодической линии, структуре мелодии, методах развития детонационного материала, особенностях песенного и общего ритма. Как это ни странно, мелодия многих романсов, отмеченных печатью новизны, часто основывается на чистой пентатонике. Но следуя общим принципам народных песен, Яхин никогда не пользуется их характерными интонационными комплексами. Нет у него прямой связи и с бытовыми жанрами. Его рассчитанное на предельно демократическое восприятие искусство исходит не только от быта и фольклора, сколько от высоких образцов профессионального искусства.
Сочетание отточенного профессионализма с сознательной ориентацией на самое демократическое восприятие делает его музыку близкой слушателям разных национальностей. Тем более что, оставаясь композитором, глубоко постигшим духовный строй своего народа, Яхин легко и органично пользуется средствами, найденными и утвержденными как русскими, так и западно-европейскими композиторами. Яхин расширяет возможности татарской музыки, развивая в новых условиях традиции Чайковского и Рахманинова, европейских романтиков XIX века, импрессионистов и через это знакомое инонациональный слушатель легче входит в богатый и разнообразный мир образов татарского искусства.
Рустем Яхин никогда не останавливается на достигнутом, никогда не эксплуатирует удачные находки, не ищет легкой популярности. Он все время идет вперед, ставит перед собой все новые задачи. И в этом залог постоянного обновления его искусства, непрекращающегося творчества.
Яхин удостоен почетных званий заслуженного деятеля искусств ТАССР (1964), заслуженного деятеля искусств РСФСР (1970), народного артиста РСФСР (1980), награжден орденами и медалями СССР.

Начало формы

ФИО/Подразделение/Должностьhello_html_3ed0deb0.gif

 

 НАЙТИ

Конец формы

ВСЕ ПЕРСОНАЛИИ ►



Виноградов Ю. Рустем Яхин — композитор и пианист

Источник: Рустем Яхин: материалы, письма, воспоминания - Казань : Татар. кн. изд-во, 2002. . - 431с.

Виноградов Георгий (Юрий) Васильевич (1907—1983) — музыковед, композитор, педагог. Заслуженный деятель искусств Татарской АССР. В 1946 году окончил экстерном Музыкально-педагогический институт имени Гнесиных. В 1945—1977 годах преподавал в Казанской государственной консерватории музыкально-теоретические дисциплины, руководил дипломными работами студентов-музыковедов. Активно участвовал в жизни Союза композиторов республики, поддерживая деловые и дружеские контакты со многими татарскими композиторами и музыковедами, консультируя их по разным творческим вопросам. Автор музыковедческих работ, театральных и концертных рецензий.
Статья, включающая и более ранние наблюдения автора (Рустем Яхин // Сов. музыка. 1957. № 5), закончена в середине 1970-х годов (ее первую публикацию см.: О Рустеме Яхине и его творчестве // Музыкальная культура народов Поволжья. М., 1978. С. 136—144).

Отмеченное чертами яркой индивидуальности творчество заслуженного артиста РСФСР и ТАССР Рустема Яхина впервые обратило на себя внимание в конце 40—начале 50-х годов. Свежо и обаятельно зазвучавшие вокальные и инструментальные произведения молодого композитора, только что окончившего Московскую консерваторию, внесли свежую струю в татарскую советскую музыку. Привлекало слушателя и незаурядное пианистическое дарование Яхина. Это органическое сочетание композиторских и исполнительских данных — характерная особенность творческой личности Яхина.
Родился Рустем Мухаметхазеевич Яхин 16 августа 1921 года в Казани, в семье служащего. Окончив здесь Центральную детскую музыкальную школу по классу А. В. Чернышевой, он в 1937 году начал заниматься в Музыкальном училище при Московской консерватории по классу А. Г. Руббаха. В 1941 году Яхин поступил на фортепианный факультет Московской консерватории, но в связи с болезнью и эвакуацией, вызванной началом войны, возвратился в Казань, где, по совету профессора Г. И. Литинского, приступил к занятиям композицией под руководством Н. Г. Жиганова, чье творчество уже давно волновало и покоряло воображение молодого музыканта. Как обещающая заявка прозвучали законченные Яхиным в 1942 году Вариации для фортепиано на тему татарской народной песни «Яз да була» («И весной и осенью»), к сожалению, ныне утерянные.
Призыв в ряды Красной Армии не прервал творческой деятельности. За время службы в Ансамбле песни и пляски Войск противовоздушной обороны Московского фронта Рустем написал целый ряд песен для армейской самодеятельности, жанровая характерность которых, как признает сам композитор, способствовала позднее успешному решению аналогичных творческих задач более зрелого периода.
После демобилизации Яхин продолжил занятия в Московской консерватории, по фортепиано — в классе доцента В.М. Эпштейна и по композиции — сначала под руководством профессора В. А. Белого, затем в классе профессора Ю. А. Шапорина.
Процесс поисков индивидуального творческого стиля протекал в целом быстро и успешно. Наряду с произведениями учебно-академического плана, где национальные черты мелодики и тематизма как бы нарочито избегаются (первая, вторая часть Скрипичной сонаты) или где ясно выражена непреодоленность трудностей классического жанра и формы при обращении к национально-интонационному строю музыкальных образов, мы видим и ряд подлинно творческих удач. Таковы Поэма и Сюита для фортепиано, поэтичная Поэма для скрипки и фортепиано, опубликованная Музгизом в 1954 году. Особое внимание вызывают два прекрасных романса на слова А. Ерикеева— «Тургай» («Жаворонок») и «Кил, чибәрем» («Тебя желанней нет»), ставшие первыми, по-настоящему репертуарными образцами данного жанра в татарской советской камерно-вокальной музыке.
Из крупных сочинений консерваторского периода многим примечательна двухчастная кантата «Урал», написанная на слова башкирского поэта К. Даяна (1949). К сожалению, неоправданно строгая самокритичность Яхина обрекла эту партитуру на почти тридцатилетнее забвение в авторском архиве. Лишь недавно, после объективного и обстоятельного анализа, удалось установить высокую художественную ценность этого произведения. Это позволяет надеяться на возникновение интереса к кантате со стороны исполнительских организаций.
Счастливее сложилась судьба Фортепианного концерта, первая часть которого, законченная в классе Ю. А. Шапорина, была представлена Рустемом в качестве дипломной работы (в авторском исполнении) к окончанию консерватории в 1950 году.
После завершения учебы Яхин вернулся в Казань, целиком отдавшись творческой и исполнительской работе. Недооценивать последнюю не приходится, ибо пианистическое дарование Рустема всегда было действенным фактором и стимулом его творчества, безусловно и определенно сказываясь на выборе композиционных жанров и форм. И если давно уже общепризнаны выдающиеся заслуги Яхина как основоположника-новатора в области создания татарского романса, то справедливо будет сказать, что в целом пианистическая деятельность его тоже может быть оценена как новое, прогрессивное явление в истории татарской советской музыки. До Яхина мы не знаем и не видим среди татар-музыкантов пианистов-профессионалов, систематически, интенсивно и успешно занимающихся концертно-исполнительской деятельностью. Своеобразный приоритет его с этой стороны примечателен во многих отношениях, особенно для изучающих процессы становления национальных и музыкальных культур РСФСР в послевоенные годы. Думается, что специальный очерк, посвященный пианистической биографии Рустема Яхина, мог бы стать одной из интересных работ, относящихся к истории советского исполнительского искусства. В рамках же данной статьи по необходимости приходится ограничиться лишь минимальным.
Прежде всего хочется указать на выдающиеся заслуги Яхина как пропагандиста татарской советской музыки и народной песни. В плане сольного концертирования и в содружестве со многими выдающимися вокалистами Татарии — М. Рахманкуловой, М. Булатовой, 3. Хисматуллиной, А. Аббасовым, В. Шариповой, Э. Залялетдиновым и др.— Яхиным многое сделано для приобщения массового слушателя к сокровищам русской и зарубежной классики, советской музыки и народной песни, в том числе и татарской. И здесь нельзя пройти мимо совершенного владения Рустемом тончайшим искусством творчески-импровизационного сопровождения старинных протяжных песен. Унаследовав традиции и приемы мастерства в этой области, заложенные еще С. Сайдашевым, Ф. Яруллиным и А. Ключаревым, Яхин поднял их на большую высоту. Стоит искренне пожалеть, что слишком мало выступлений Яхина зафиксировано звукозаписью. Будь иначе, вероятно, можно было бы с особой силой ощутить, каким огромным и первостепенным источником для творчества Яхина является родная песня, ее неповторимая красота и самобытность.
Гастрольно-концертная деятельность Яхина была очень интенсивной в 50—60-е годы, несколько снизившись в последнее время. Высокий уровень пианистической культуры, красивое туше, изящная и точная техника, спокойно-сдержанная, уверенная манера интерпретации, свойственные Яхину, полюбились слушателям не только Казани и крупных промышленных центров Татарии.
Артистическое обаяние талантливого композитора-пианиста знакомо и высоко оценено в Москве и Ленинграде, Ташкенте и Алма-Ате, Свердловске и Киеве, Ульяновске и Куйбышеве, а также во многих других городах СССР. Известно пианистическое искусство Яхина и за рубежом, в частности, по гастролям 1968 года в Финляндии. Знают и любят его творчество многие крупные вокалисты и инструменталисты, среди которых следует указать на А. Кривченю, В. Борисенко, Н. Поставничеву, X. Ахтямову, 3. Шихмурзаеву, М. Ахметова, Ш. Монасыпова, Э. Монас-зона и др. Высокий артистизм, свойственный Яхину — солисту и ансамблисту, эстетическая ценность его выступлений на концертной эстраде неизменно привлекают широкий круг почитателей и ценителей, справедливо видящих в его исполнительском искусстве не только одно из проявлений глубоко радующего расцвета молодой музыкальной культуры Татарии, но и доказательство плодотворнейшего влияния музыкального искусства и культуры русского народа, русской музыкальной классики. С наибольшей силой это ощущается в творчестве Яхина, в созданных им инструментальных произведениях.
Уже в лирико-патетическом Фортепианном концерте f-moll, законченном и впервые исполненном автором в Казани в 1951 году, легко заметить настойчивое следование стилистическим традициям русского классического концерта и, в частности, концертно-симфонической стилистике Рахманинова. Это видно на примере Moderato con brio первой части, в главной партии, сурово повествовательной в экспозиции и приподнято-патетической в репризе.
Видно это и на сочетании певучей, свободно развивающейся мелодии побочной партии, отмеченной обаянием национально-интонационного склада, с пентатоничностью орнаментального узора сопровождения.
Если первая часть концерта не отличается стилистической ровностью, то две последующие части, написанные Яхиным после окончания консерватории, являются более оригинальными и зрелыми. Так, вторая часть, Andante molto sostenuto, проникнутая светлыми настроениями лирического пейзажа, привлекательна своеобразием национального колорита. Им проникнуто, например, прозрачное звучание репризы первой темы — певучий канон флейты (как подражание тембру курая — народного инструмента казанских татар) и рояля, солирующих на фоне тремолирующих струнных.
Очень увлекателен и ярок финал, который написан в свободно трактованной форме рондо-сонаты.
Первая тема — скерцозная, стремительная. После нее эффектно звучит побочная партия, основанная на теме татарской народной песни «Таң» («Заря»). Центральный эпизод финала построен на любимейшей у татар лирической народной песне «Галиябану» (женское имя), к которой не раз уже обращались многие композиторы Татарии.
В качестве предыкта к ней использована еще одна народная песня «Ишкәкче карт» («Старик-гребец»). Однако, несмотря на прелесть самих песен, пластичность их варьирования и остроумие концертно-симфонического преломления, обилие разнородного тематического материала и недостаточность сквозного развития обусловили некоторую рыхлость формы. К тому же статичность изложения всех трех лирических эпизодов усугубляется отсутствием кульминации, которая бы завершила концерт. Это тем заметнее, что необычный стилистический контраст Andante и финала по отношению к первой части, несомненно, требует разрешения суммирующими и обобщающими средствами коды.
Перечисленные недостатки в какой-то мере неизбежны и легко объяснимы в первом опыте работы молодого автора над созданием крупной формы. Тем не менее показательно, что недостатки эти никак не мешают жизненности концерта, сохраняющего уже в течение четверти века свою популярность, несмотря на эффективное развитие этого жанра в татарской музыке (укажем на фортепианные концерты А. Лемана, Р. Еникеева и Р. Белялова). Вряд ли случайно также и благожелательное отношение музыкальной критики к концерту Яхина, если судить о том по статье А. Соловцова «Новые фортепианные концерты» (см. журнал «Советская музыка», 1951, № 9), по книге Н. Шумской о Яхине (М., 1958) и особенно по обстоятельной диссертации В. Спиридоновой «Пути развития татарской фортепианной музыки» (1975, рукопись), где анализ концерта выполнен умно и тщательно.
Жанр миниатюры отнюдь не второстепенен в фортепианном творчестве Яхина. Объединенные в сюитно-циклические опусы, то небольшие, то многочастные, эти пьесы почти все очень привлекательны изяществом и законченностью письма, мелодичностью, простотой и свежестью гармонического языка, а также продуманностью и тщательной отделкой фортепианной фактуры. Сюда можно отнести, например, Четыре пьесы, в состав которых входят «Поэтическая картинка», популярная Юмореска, «Размышление» и эффектно звучащее «Шествие». Как правило, такие пьесы широко доступны для исполнителей самых различных категорий. Примыкая по камерности (а иногда и по концер-тности) стиля ко многим известным опусам Шопена и Шумана, Грига и Чайковского, Скрябина, Лядова, Рахманинова, Прокофьева и Мясковского, они продолжают в современной татарской музыке это жанровое направление, им близки по стилю и фортепианные миниатюры Н. Жиганова, А. Ключарева, а также и композиторов более молодого поколения — Р. Еникеева, Р. Белялова и др.
Написанные со вкусом и интересно, всегда несущие аромат народно-национальной интонационности, неизменно характерные для творческой манеры Яхина, его лирические (реже скерцозно-юмористические, а иногда и элегантно-виртуозные: Вальс-экспромт) пьесы прочно вошли в концертный, педагогический репертуар, бытуя в многочисленных сборниках.
Сходными чертами наделены и некоторые ансамблевые пьесы Яхина, например, Песня без слов и упоминавшаяся уже Поэма для скрипки и фортепиано.
Наиболее масштабно представлены в творчестве Яхина песенные и камерно-вокальные жанры. Тематика их разнообразна, но ладово-интонационный строй как песен, так и романсов в основном пентатоничен. В нем ясно и выразительно претворены бытующие обороты современной татарской мелодики, синтезирующей традиционно-фольклорные черты с интонациями, творчески найденными и закрепленными самим композитором.
Удачны и впечатляющи песни, в которых свежо и сильно воплощены мотивы советской гражданской патриотической поэзии: «Партия алып бара» («Партия ведет») на слова 3. Мансура, «Тынычлык һәм дуслык җыры» («Песня дружбы и мира») на слова А. Ерикеева, «Халыклар анты» («Клятва народов») на слова Н. Вафина и др. Большую и заслуженную популярность получила маршевая песня «Татбригада сугышчылары җыры» («Песня бойцов татарской бригады») на слова М. Нугмана.
Чеканно-призывные интонации, удалая размашистость напева, повествующего о гражданской войне и борьбе с басмачами, ярки и динамичны, подтверждая чуткость композитора к героической образности и демократической общительности музыкального языка. В этом отношении типична для Яхина и другая песня «Азии полклары» («Полки Азина»), также написанная на слова М. Нугмана. Песня эта интересна напористостью мелодического звучания, переменностью метра и ритма.
За последнее время в суровую патетику яхинских песен-повествований все чаще проникают попевки и ритмоинтонации байтов (эпический жанр в татарском национальном фольклоре). Они очень заметны, например, в величаво-неспешном складе песни «Бахтияр батыр» на слова М. Нугмана, посвященной одному из исторически известных сподвижников Емельяна Пугачева. Мрачный колорит дорийского es-moll, былинность переменного метра при строгой пентатоничности мелодии производят на слушателя исключительно сильное впечатление.
Байтные интонации слышны и в популярной в Татарии «Балладе о двенадцати батырах» (слова Н. Арсланова), сподвижниках поэта-героя Мусы Джалиля, погибших на эшафоте. Но здесь эти интонации смягчены, развертываясь как мелодия траурного марша, написанного в форме трехкуплетной песни.
Склонность Яхина к воплощению образов высокого драматического пафоса, суровой правды, овеянной романтикой борьбы и подвига, иногда не замечают, видя в нем прежде всего композитора-лирика, которому наиболее близок мир мечты, интимности любовных чувств и переживаний, а также упоенность и восхищение образами природы родного края, то есть того, что сплошь и рядом дается в психологически-ассоциативном единстве субъективно-личного и объективно-внешнего.
Не приходится спорить, что в камерно-вокальном творчестве Яхина светлый лиризм, упоенность красотой и счастьем жизни представлены достаточно ярко и талантливо. Но, по-видимому, эта сторона и «затмевает» иногда проявившееся уже давно в другой сфере идейно-эстетических интересов композитора тяготение к миру трагического. С наибольшей силой и убедительностью оно выразилось в создании Яхиным в 1954 году вокального цикла «В Моабитском застенке» на посмертные стихи Мусы Джалиля, опубликованные под названием «Из Моабитской тетради». Яхин одним из первых творчески откликнулся на духовное завещание Джалиля, пронизанное неукротимой ненавистью бойца-коммуниста к фашизму и глубокой любовью к Родине, своему народу, самым близким и дорогим ему людям.
Трудная и благородная задача воплощения в музыке этого вершинного взлета вдохновенной и пламенной поэзии Джалиля была решена Яхиным очень успешно. Конечно, права Юлдуз Исанбет, указывая в работе, специально посвященной анализу данного произведения, на отдельные и в общем-то второстепенные недостатки: неполноту использования Яхиным одного из стихотворений, неоправданность лирически-репризного заключения второй части цикла «Тик булса иде ирек» («Лишь бы волюшка была»). Но с основной оценкой, даваемой Исанбет, можно и должно согласиться полностью. Автор пишет, что «цикл «В Моабитском застенке» — произведение зрелого композитора, который в работе над сложной темой обогатил арсенал своих выразительных средств», что «сочинение Яхина — подлинный цикл, а не собрание романсов», где «композитор показал себя способным к воплощению драматических образов, трагизма, сильных душевных переживаний, глубоких конфликтов».
К стихам «Из Моабитской тетради» обращались и обращаются многие композиторы Татарии. С большой силой и выразительностью они звучат в известной опере Н. Жиганова «Джалиль». Можно указать на несомненные удачи при обращении других композиторов Татарии (и не только Татарии) к шедеврам «Моабитской тетради». Но ничего равноценного яхинскому циклу в плане претворения джалиловской тематики в советской камерно-вокальной музыке нет, не говоря уже о том, что в истории татарской вокальной музыки это первый опыт создания циклической формы, подтверждающий и в данном случае значение Яхина как новатора, прокладывающего новые пути в музыкальном искусстве Татарии.
Идейно-эстетические и художественные достоинства Моабитского цикла Яхина, написанного для баса и фортепиано, очень велики .
Первая часть цикла (в первоначальном авторском варианте она была пятой, завершающей) — «Җырларым» («Песни мои») сразу захватывает слушателя; это подлинный гимн песне — реальному проявлению бессмертия поэта, ее творца.
Полна задушевности вторая часть цикла — «Тик булса иде ирек» («Если б волюшка была»). По своей поэтичности и мастерству претворения народно-песенных интонаций — это одно из самых совершенных произведений композитора.
Песенная мелодика, но окрашенная в знакомо-привычные тона романсно-элегической медитативности, положена в основу третьей части — «Үткәндә кичергән» («Счастья не вернуть»).
Четвертая часть «Соңгы җыр» («Последняя песня») — размышление поэта, закованного в кандалы и брошенного на холодный пол тюрьмы, о красоте земли, об образах родной природы, о неотвратимости близкой смерти.
Огненной, неукротимой ненавистью поэта к врагу, высочайшим пониманием чувства долга и чести, душевной силой советского человека полно звучание последней части цикла — «Катыйльгә» («Палачу»). Это передано в музыке мощными, лаконично выразительными и эмоционально насыщенными интонациями, которыми богато и одноименное стихотворение Джалиля. Нельзя не согласиться с Ю. Исанбет, считающей, что по силе воздействия, по зримости образов заключительная часть эта близка оперному монологу.
Успех решения такой ответственной и сложной задачи, как создание цикла «В Моабитском застенке», не был неожиданным для тех, кто познакомился с написанным Яхиным несколькими годами раньше (1953) драматическим монологом на слова Г. Тукая — «Шагыйрь» («Поэт»). Мастерски развивая в декламационном плане песенные по существу интонации, логично и лаконично используя вариационно-вариантную форму с кульминацией огромной мощи в третьей, заключительной строфе, Яхин впервые показал, как может быть органичен синтез национальной формы и общественного содержания (гуманистический образ поэта-демократа) в камерно-вокальном жанре.
Еще ярче и рельефнее выражено мастерство Яхина по овладению декламационно-речитативным стилем в другом драматическом, по определению самого автора, монологе «Күңел йолдызы» («Моя звезда» или «Свет звезды моей»), также на слова Г. Тукая, написанном Яхиным после «Моабитского цикла». Гибкое следование просодии стиха предельно близко здесь речевому интонированию, полному страстной убежденности.
Нелегко ответить на вопрос, почему, несмотря на стремительное развитие татарской оперы, начатое еще в середине 20-х годов оперой «Сания» Г. Альмухамедова, В. И. Виноградова и С. Габаши, при далеко небезуспешном применении в ней оперного речитатива, камерная вокальная лирика в Татарии отставала так долго. Ведь и романс в татарской музыке даже второй половины 30-х годов (Н. Жиганов, М. Музафаров, Ф. Яруллин, М. Ла-тыпов) был еще песенным, достигая, правда, иногда редкой ин-дивидуализированности и красоты стиля («Не пой, красавица, при мне» М. Музафарова). Это положение изменяется только к концу 40-х годов, когда в романсном жанре начинает активно работать Рустем Яхин. Видимо, к этому времени сказалось уже то «накопление интонационного фонда» (Асафьев), которое при наличии жизненности, художественного совершенства ариозно-речитативных форм («Алтынчач» Н. Жиганова), обогащения репертуара татарских вокалистов русской и зарубежной оперной классикой и резко возросшего уровня культуры и художественных вкусов массового слушателя Татарии, потребовало и сделало реально возможным поднятие уровня камерно-вокальных жанров. Разрешить эту задачу выпало на долю Яхина, индивидуальные свойства дарования которого и блестящая, всесторонняя подготовка, полученная в Московской консерватории, помогли ему.
Чутко восприняв традиции русского классического и советского романса (здесь прежде всего должны быть упомянуты имена Чайковского, Рахманинова, Шапорина, Мясковского, Шебалина, ан. Александрова), Яхин успешно синтезирует их с национально характерными чертами татарского мелоса, проявляя всегда обостренное внимание как к метрике стихосложения классиков татарской поэзии (Г. Тукай), так и к тому новому, что внес Муса Джалиль и целый ряд его современников, поэтов советского Татарстана.
О том, каких успехов удалось добиться Яхину на этом пути, было сказано выше. Однако линия философско-романсовой, декламационно-речитативной лирики развивается в его творчестве не сразу. Ей предшествуют более простые формы песенности и куплетности, причем романс песенно-строфического типа и песня как таковая становятся и в дальнейшем устойчивыми и, быть может, самыми распространенными в творчестве Яхина жанрами.
К большим творческим достижениям его можно отнести очень многие лирические песни и романсы. В их числе — если говорить только о самых известных и популярных — такие, как «Дим өстендә» («На реке Диме», слова Ш. Биккула), «Дулкыннар» («Волны», слова М. Джалиля), «Каеннар шаулый» («Шумят березы», слова М. Нугмана), «Кем белер кадереңне» («Песня любви», слова Г. Тукая), написанная для голоса, виолончели и фортепиано, «Китмә, сандугач» («Не улетай, соловей», слова Г. Зайнашевой), «Күңелемдә яз» («В душе весна», слова Г. Насретдинова), «Нинди матур безнең тын бакчалар» («Как прекрасны наши тихие сады», слова С. Урайского), «Оныта алмыйм» («Забыть невозможно», слова М. Нугмана), «Туган ягым» («Родной край», слова Р. Байтимирова), «Үзең аңла» («Пойми сама», слова Г. Зайнашевой).
Список легко продолжить. Остановимся вкратце лишь на некоторых из перечисленных романсов, стиль которых наиболее характерен для Рустема Яхина.
Таков «Оныта алмыйм», где и полуречитативная ритмофор-мула начального затактного мотива, и певучеговорящая мелодия, и простая фактура сопровождения, в достаточной степени классически-традиционного, способствуют просветленной лирике.
Очень близка к татарской народной протяжной песне мелодия прекрасного лирического романса «Китмә, сандугач», фортепианная партия которого предъявляет концертмейстеру немалые технические требования, особенно в виртуозной концовке, завершающей коду. Живо напоминает волнообразно-арпеджи-рованной фактурой аккомпанемента многие классические образцы «Кил, чибәрем» — ранний, но, пожалуй, самый излюбленный вокалистами романс Яхина, встречающийся почти во всех его многочисленных песенно-романсовых сборниках. Близки талантливому композитору жанры шуточной песни («Хат ташучы Хәтимә» — «Письмоносец Хатима», слова Г. Насретдинова) и детской, красочно представленной в авторском сборнике «Нәни Чапай» («Чапаенок»), в восьми песнях которого много юмора, задора и душевного тепла.
Но, отмечая выдающиеся достижения Яхина в области романсно-песенного творчества, нельзя пройти мимо некоторых «теневых» моментов. Это заметная склонность довольствоваться многократно использованными мелодическими оборотами и приемами' аккомпанемента, а подчас и явно компромиссный отказ от богатейших выразительных возможностей вариационной формы. Не всегда требователен Яхин к качеству предлагаемых ему текстов, что, как правило, «оборачивается» поверхностностью музыкально-эмоционального воплощения, бледностью мелодики, гармонии и фактуры. Однако преувеличивать «негативность» таких моментов не следует. Их немного и не ими определяется высокая идейно-художественная ценность многолетней, настойчивой и плодотворной работы композитора в наиболее близкой ему сфере камерно-вокальной музыки. В целом творчество Рустема Мухамет Хазеевича Яхина — крупное явление, очень характерное для высокого уровня, достигнутого музыкальной культурой Татарии за послевоенные десятилетия.



Камал А. Основатель романса

Источник: Татарские края. – 2007. - N82 (727) 

Прошедший год, богатый на юбилейные даты и торжества, был отмечен еще одним немаловажным событием - а именно 85-летием со дня рождения талантливейшего композитора татарского народа - Рустема Яхина.
Автор свыше 300 песен и романсов на стихи татарских, русских и зарубежных поэтов, он стал основоположником татарского романса. Его же инструментальные сочинения - Концерт для фортепиано с оркестром, произведения для фортепиано, скрипки, виолончели - стали классикой татарской музыки. Без преувеличения можно сказать, что такие его произведения, как «Не улетай, соловей», «Забыть не в силах», «Ты любовь моя поздняя» и другие узнаваемы с первых нот.
Прошло тринадцать лет с тех пор, как его не стало. Но в мире музыкального искусства его яркий и незаурядный талант по-прежнему на уровне бесценного. Память о нём, как о самом романтическом композиторе прошлого столетия бережно хранится в сердцах людей. Его музыка — музыка искренности и душевного порыва, своего рода барометр чистоты и благородства, легко перешагнула порог третьего тысячелетия. Как зеркальное отражение души своего создателя, она многогранна и неповторима, чем и притягивает, не оставляя равнодушным своего слушателя.

hello_html_m3458ae7f.jpg

Портрет работы Рушана Шамсутдинова


Вот несколько строк о композиторе из воспоминаний заслуженного деятеля искусств РТ, кандидата искусствоведения Шамиля Монасыпова:
«В начальный период нашего знакомства на меня необычайно глубокое впечатление произвела личность Яхина. Исключительная обаятельность, мягкость, тактичность и незаурядный интеллект в сочетании с подлинным музыкальным дарованием, утонченным художественным вкусом — таковы были основные качества, выделявшие его на общем, весьма колоритном фоне татарской интеллигенции.
От встреч и бесед с композитором, от совместных концертных выступлений всегда оставалось яркое впечатление общения с незаурядной личностью, обладающей необычайно развитыми психическими способностями, включая редко встречающийся ясный, живой ум, полнокровные чувства и волю». И вот снова на концерте, посвящённом юбилею композитора, столичному слушателю выпала редкая возможность соприкоснуться с его талантом, услышать знакомые мелодии, наконец, оторваться от суеты и сделать глоток бесценной музыки Яхина. Концерт проходил в стенах Татарского государственного гуманитарно-педагогического университета. В полном зале, где люди даже стояли за нехваткой мест - почитатели его таланта, также те, кто знал Рустема Мухаметхазеевича лично, общался, работал с ним. Воспоминания о встречах с композитором сохранены как бесценный дар судьбы, мгновения которых забыть невозможно. Отрадно было видеть среди собравшихся и молодежь. А это значит, что музыка Яхина, понятная каждому и идущая от сердца к сердцу, находит всё новых и новых благодарных слушателей.
На концерте произведения Яхина прозвучали в исполнении целого созвездия талантливых, бесспорных артистов современности - Ларисы Масловой, Маргариты Коварской, Мингола Галиева, Эмиля Залялетдинова, Лидии Ахметовой, Ляли Шигабутдиновой, Дании Булатовой и других. И в этот вечер на сцене был Рустем Яхин в исполнении замечательного художника, портретиста Зуфара Гимаева.
Организатор концерта, заслуженный деятель искусств РФ, народная артистка РТ профессор Маргарита Коварская, делясь своими впечатлениями, сказала: «Я хочу, чтобы люди имели возможность послушать хорошую музыку, в исполнении наших лучших творческих сил. Мне важно, и это главное, чтобы людям понравилось».
Несомненно, пожелания эти исполнились, у каждого в душе вечер оставил яркие, неизгладимые впечатления и каждый унёс с собой благодарность всем тем, кто принял участие в его организации.



Монасыпов Ш. Звезда любви. Штрихи к духовному портрету Рустема Яхина

Источник: http://www.mtss.ru/?page=yahin_rustem

Приближение к личности

"Искусство рождается в неволе, живет в борьбе и умирает на свободе!" — эта крылатая мысль, высказанная французским поэтом Андре Жидом, высвечивает одну из главных тайн художественного творчества. Лишь мощный духовный порыв к Свету способен подвигнуть мастера к поиску Истины и созданию подлинных шедевров. Известно, однако, что, хотя большие таланты во многом опережают свое время, все же они не всегда свободны от предрассудков и болезней эпохи. Более того, глубоко погружаясь в пучины душевных переживаний и исследуя их, они более уязвимы для соблазнов, чем их современники.
Но не эти падения составляют суть творческой личности, к пониманию которой трудно подойти через частности жизни, поднимаясь от множества весьма запутанных фактов к обобщениям. Более плодотворной представляется точка зрения антропософии, современной науки о человеческом духе, всматривающейся во внутренние импульсы, которые скрыты за внешней деятельностью человека. Антропософский метод, идущий от общего к частному, позволяет приблизиться к существу человека и ответить на вопрос о том, какого рода духовные и идейные течения вливаются в мир через конкретного индивидуума, насколько он реализовал себя в плане воплощения высших человеческих идеалов и требований духа времени. Таким образом преодолеваются многие мещанские оценки и на передний план выступает существо человека в его высшем, поистине космическом измерении. Здесь особую значимость приобретают не только творческие достижения, но и сердечное сострадание к братьям по плоти, терпение на пути духовного восхождения, жертвенность служения человечеству.
Личность Яхина дает богатейший материал для такого рода размышлений. Талантливый композитор, великолепный пианист, замечательный человек, он предстает как высокая индивидуальность, осуществившая свою жертву. Образ композитора, пленяющий необычайной возвышенностью, поэтичностью, является своего рода антиподом ограниченности и приземленное™ материально-рассудочного мироощущения, которым была поражена, как массовым заболеванием, его эпоха.
Наше знакомство с Рустемом Яхиным состоялось в конце 60-х годов, когда я приехал в Казань после окончания Московского музыкально-педагогического института имени Гнесиных и был принят в качестве скрипача-солиста в филармонию. В один из концертных сезонов были организованы авторские вечера Яхина, в которых мне было предложено участвовать. Тогда и началось наше общение с композитором. Мы оказались соседями (жили через дорогу) и часто репетировали у него дома, где царили свет, покой и чистота, во многом благодаря стараниям его матери Марьям апы.
Между нами установились теплые доверительные отношения, которые сохранились вплоть до кончины Рустема Хаджиевича в 1993 году. Вместе с тем они не переросли в очень тесную дружбу и в панибратство. Такое положение давало возможность сохранять независимость и критичность в наших отношениях, но в то же время избавляло от излишних условностей, позволяло быть откровенными. Несмотря на весьма ощутимую разницу в возрасте, мы делились своими проблемами и старались быть в курсе дел друг друга.
В начальный период нашего знакомства на меня необычайно глубокое впечатление произвела личность Яхина. Это было, пожалуй, одним из моих самых сильных казанских впечатлений тех лет. Исключительная обаятельность, мягкость, тактичность и незаурядный интеллект в сочетании с подлинным музыкальным дарованием, утонченным художественным вкусом — таковы были основные качества, выделявшие его на общем, весьма колоритном фоне татарской интеллигенции. Вместе с тем вызывало удивление, даже потрясение несоответствие между уровнем таланта Яхина и его социальным статусом, который резко противоречил стандартизированному облику советского композитора, господствовавшему в эпоху "развитого социализма".
Находясь в расцвете сил (его возраст еще только приближался к пятидесяти годам) и будучи известным музыкантом, он нигде не состоял на службе и жил на гонорары от сочинений, что было весьма затруднительно. Он также не был членом КПСС, не писал сочинений крупной формы (ни симфоний, ни опер, ни ораторий или сонат), не был женат. Все это считалось предосудительным. В особенности было недопустимо игнорирование монументальных жанров, по которым определялся ранг композитора в официальных кругах.
Приходилось слышать немало различных суждений по поводу из ряда вон выходящего яхинского феномена. Это были и экивоки на некую болезненность композитора, на слабость, чрезмерную утонченность психики или же на неприспособленность к жизни, и даже на интеллигентски трусливый уход от борьбы за "место под солнцем". Однако ни одно из подобных объяснений, происходивших из типичных соображений поверхностного, рассудочно-интеллектуального порядка, не могло быть принято как вполне истинное. От встреч и бесед с композитором, от совместных концертных выступлений всегда оставалось яркое впечатление общения с незаурядной личностью. обладающей необычайно развитыми психическими способностями, включая редко встречающийся ясный, живой ум, полнокровные чувства и волю. Под стать этому был и внешний облик композитора, выглядевшего приятным, неплохо сложенным, среднего роста человеком со здоровым цветом лица.
Можно было скорее всего предполагать наличие внутреннего раздвоения личности у художника, переживающего конфликт с консервативной средой. Но и это не соответствовало истине. Рустем Хаджиевич не был экстравертом, однако при желании он мог занять более активную позицию в социуме, стать прекрасным педагогом или исполнителем, чем он и занимался в молодые годы. Теперь же он казался вполне удовлетворенным именно положением свободного художника, что соответствовало его демократическим взглядам. Хотя это и входило в противоречие с существовавшей официальной установкой и требовало от него определенных внутренних сил, которых не замечали окружавшие Яхина люди с "трезвым" рационалистическим суждением.
Здесь была налицо ориентация личности, которая предпочитала не терять себя, не растворяться в вещах и событиях внешнего мира, но видела ценность жизни в углублении, погружении в свое внутреннее существо. Это не было абсолютным бегством от жизни. Художник хотел войти в нее как бы с другой, противоположной стороны, воздействуя на социум через художественное творчество. Проявления этого духовного устремления отчетливо наблюдаются во всех областях деятельности Яхина.
Уже на самой первой репетиции с композитором, когда мы разучивали его скрипичную "Поэму", я был поставлен в тупик, ошеломленный авторским требованием делать постоянные резкие ускорения или замедления - то, против чего обычно борются педагоги, называя это комканием фразы. Меня это шокировало и показалось чудовищным актом растерзания музыкальной ткани. Я допускал возможность отклонений от темпа и ритма в рамках романтической традиции. Но так, как требовал автор, я не мог исполнить ни одной фразы. И голова, и руки отказывались принимать подобный "дилетантизм".
Еще большее потрясение ожидало меня, когда мы с грехом пополам добрались до среднего раздела пьесы. Яхинская исполнительская свобода, казалось, не подчинялась никаким традиционным канонам и не оставляла и следа от той ритмической организации, которая была указана в нотах. Не выдержав этого, я с жаром начал доказывать, что его спонтанные, чрезмерно импульсивные ускорения, применяемые чуть ли не в каждом такте, нарушают нормальное течение музыки, лишают ее необходимой размеренности, организованности. "Так никто не играет, это просто невозможно!" - наконец воскликнул я.

Яхин за роялем

hello_html_m23fea984.jpg hello_html_4f68b97d.jpg

Тут Яхин преподал мне урок. Он не стал спорить, но просто несколько раз кряду сыграл в одухотворенном настроении те такты, где им делались необычные отклонения, а затем исполнил и "злостный" средний эпизод, полностью погрузившись в состояние скорби. Поразительно, но после этого я обнаружил, что от моего прежнего заштампованного понимания ритма не осталось и следа. Напротив, стало резать ухо трафаретное исполнение яхинской музыки, "расфасованной" по определенным долям такта и по существу лишенной живого начала, необходимой свободы. Позднее, присутствуя как-то на репетиции пианистки Флоры Хасановой, игравшей "Вальс-экспромт" Яхина, я попытался применить тот же педагогический прием, который продемонстрировал мне композитор. И был поражен необычайно раскрепощающему действию яхинского импульса на мышление исполнителя.
В дни первых репетиций имели место и другие откровения. В частности, одним из моментов, также вызвавших у меня первоначально весьма отрицательную реакцию, была яхинская манера исполнения виртуозных пассажей, орнаментированных фигурацией, и вообще быстрых технических мест, которыми изобиловала его музыка. Техника Яхина не имела той мощи, той токкатной силы и насыщенности звучания, которые отличали советскую фортепианную школу. Его пальцы едва касались клавиш, вызывая в стремительном движении ощущение полетности и невесомости. Это восхищало меня как слушателя, но в профессиональном плане противоречило существовавшим тогда канонам*.
Но опять-таки с течением времени я настолько вжился в яхинскую манеру игры, что начал прозревать своеобразие его эстетических ориентации. Стала проясняться их несовместимость с господствовавшим громогласным, сверхсамостным стилем исполнения. Он сокрушался, когда слышал ученически добросовестное "выстукивание" виртуозных мест в своих сочинениях, и в качестве компромисса нередко предлагал облегченные варианты.
С антропософской точки зрения можно сказать, что необычайная импровизационная свобода Яхина, не укладывающаяся в традиционные представления, так же как и воздушная "невесомость" его виртуозной техники проистекали из единого источника — из духовного стремления, направленного на преодоление механической природы фортепиано, одного из наиболее универсальных и вместе с тем механистически-материалистических инструментов нашей индустриальной эпохи. И для татарского искусства чрезвычайно важное значение имело то, что на долю гения Яхина выпало освоение именно фортепиано. Этот инструмент долгое время неохотно принимался национальной аудиторией. Но пианистический дар композитора успешно ломал этот барьер. Под пальцами замечательного музыканта рояль оживал, превращаясь в тончайший инструмент духа, и завораживал даже самых неискушенных слушателей.

В композиторской "лаборатории"


hello_html_368c6b2a.png

Эта область деятельности Яхина была наиболее закрытой для посторонних глаз.
Поэтому долгое время мое знакомство с процессом создания сочинений композитором оставалось весьма поверхностным и суждения о нем протекали в русле расхожих представлений. Он считался художником, несколько отставшим от современности и тяготевшим к мелодизму, который становился анахронизмом в советской музыке 60—70-х годов. Истоки музыки Яхина исследователи находили в старых добрых рахманиновских традициях и "наивной простоте" татарского народного мелоса.
Проникновение в творческую "лабораторию" композитора, приоткрывшуюся в процессе совместного музицирования, позволило иначе оценить этот феномен.
Особенно запомнилась мне совместная работа над скрипичной пьесой "Старинный напев", которая появилась на свет после долгих уговоров написать что-нибудь для учащихся в связи с публикацией сборника "Юный скрипач" под моей редакцией. В течение нескольких лет Яхин не давал никаких обещаний на этот счет и предлагал мне переложить для скрипки какой-нибудь из его романсов. Однако накануне выхода сборника в свет он неожиданно попросил заглянуть к нему и показал в черновом варианте пьесу, состоящую из двух чудесных тем. Обе они прекрасно "ложились" на скрипку, и мы тут же принялись срочно "дотягивать" сочинение для издания. Я внес небольших дополнения. Автор тут же согласился с ними. Однако мое предложение сменить тональность в пьесе с бемольной на диезную для удобства исполнения вызвало у него явное замешательство. Это не входило в его планы, но он, казалось, не знал, как отстоять свою точку зрения. Несколько раз он попробовал сыграть начало пьесы то в своей, то в моей тональности и вдруг, просияв, сказал: "Но ведь мой бемольный вариант звучит совсем иначе, как-то тепло!" Этим доводом были перечеркнуты все мои аргументы. Рустем Хаджиевич обладал исключительным внутренним ощущением тональности, которому полностью доверял.
Соприкосновение с романсной "лабораторией" Яхина открыло дополнительные свидетельства того, что основным мерилом истинного у композитора являлось внутреннее переживание, а не рассудочно-интеллектуальное размышление. Тут он отходил от официально принятого творческого метода "социалистического реализма", но подобно сюрреалистам погружался в подсознательное. Должно быть, душевные глубины не являлись для него чем-то смутным и неопределенным. Он, казалось, имел в себе еще и внутренний глаз, который видел с такой же ясностью, какой обладает внешнее зрение, и безошибочно определял не подвластные рассудку нюансы. Важная роль в этом познавательном процессе отводилась сердцу, посредством которого композитор, подобно духовидцам, тонко проверял интеллектуальные суждения. Его "вещее сердце" служило ему путеводной звездой в поисках художественной истины, придавало силы и смелости творческой фантазии.
Однако к овладению внутренним взором Яхин пробивался нелегко. Анализируя различные варианты мелодии, гармонии, фактуры для одного и того же романса, он подолгу вживался в их едва заметные различия, иногда дни и ночи напролет просиживая за работой. Бывало, он делился своими творческими проблемами с окружающими, вовлекая их в весьма утомительный поиск ответа на вопрос, какой же из вариантов лучше? Это были скорее риторические вопросы, не требовавшие ответа от собеседника. Было очевидно, что автор искал нечто внутри себя и совет со стороны не мог решить проблемы. Тем более, что такие советы чаще всего заканчивались суждением уставшего собеседника о том, что все варианты хороши, нужно лишь остановиться на любом из них. Решение в таких случаях находилось автором весьма любопытным способом. Когда физический организм композитора изнурялся от поисков и его сильный интеллект загонялся в тупик, автор целиком погружался во внутреннее чувство, не теряя, однако, самоконтроля и не впадая в транс. В этот момент он обретал своего рода прозрение, после которого всякие сомнения у него отпадали.
Показателен в этом отношении эпизод в работе над романсом "Туган ягым" ("Родной край"), ставшим впоследствии гимном Татарстана. Как-то в перерыве нашей репетиции Яхин взял со стола карандашный набросок нового вокального сочинения и, сидя за фортепиано, начал работать над ним. На вопрос, что это за произведение, он с вдохновенным чувством, с пафосом исполнил его и поинтересовался о впечатлении, произведенном этой музыкой. Здесь же присутствовал певец Эмиль Заляльдинов, который бурно похвалил сочинение. Я присоединился к нему, но, как это принято при прослушивании новых произведений, высказал наряду с одобрительным отзывом и свое пожелание: нельзя ли как-то изменить начальный мотив? Ведь он как две капли воды похож на первую фразу знаменитой арии "Мистера Икса" из оперетты Кальмана. И я, подражая пафосу Рустема Хаджиевича, пропел популярные слова из арии: "Устал я греться!.."
Очевидно, это не было неожиданностью для композитора. Хотя он был несколько смущен откровенностью моего высказывания, но тут же наиграл несколько вариантов начального мотива, один из которых показался нам весьма приемлемым. Он начинался с другой ноты и был подан в ином ритмическом рисунке, чем в арии. Вслед за этим композитор в свойственной для него манере погрузился во вживание и опробование различных вариантов. Теперь это длилось недолго. Закончив свои экзерсисы, он вновь с пафосом заиграл первую версию. И стало ясно, что другого начала быть не может!
Тогда я не предполагал, что слушаю эпохальное (в полном смысле этого слова) сочинение, с которым мне пришлось вновь столкнуться в конце жизненного пути композитора. На сей раз я в качестве члена комиссии по выбору гимна Татарстана оказался свидетелем весьма острых перипетий. Реально конкурировали два произведения: упомянутый романс Яхина и народная песня "Тэфтиляу" в обработке Ф. Яруллина из балета "Шурале". Они олицетворяли две различные тенденции. Яхинское сочинение представляло собой новое европеизированное стилистическое направление, вызывавшее настороженное чувство, а "Тэфтиляу" - милую сердцу старую народную традицию. Во время предварительных обсуждений чаши весов попеременно склонялась то в одну, то в другую сторону с некоторым перевесом яхинского сочинения. Но на заключительном заседании комиссия подавляющим количеством голосов высказалась именно за него.
"Тэфтиляу", восходящая к байту царицы Сююмбике, обнаруживает тесную связь с древним оккультным мотивом тао (дао), вводящим в душевные переживания, которые были присущи культурной эпохе прошлого, когда в представлении человека жили идеи о всеобщности, недифференцированное духовно-душевной жизни людей.
Тема Яхина обращена к индивидуальному началу в человеке и воспринимается как мощный порыв к будущему, к высшему человеческому идеалу. (В этом отношении тема романса в корне отличается от арии "Мистера Икса".) Таким образом, в теме Яхина претворена новая тенденция, присущая развитию современной духовной культуры.
Появление такого сочинения в творчестве Яхина нельзя соотнести со случайным наитием, зная о той титанической работе, которой он отдавался в поисках Музыкальной Истины. Это приводило к смелым решениям, вызывавшим немало кривотолков и даже непонимание. В частности, многих удивляло, как может композитор с ярко выраженным "национальным лицом" столь откровенно использовать в некоторых своих сочинениях мотивы и целые интонационные ряды, свойственные русской и украинской лирике. Иногда это связывалось с предположением, что автор, мол, "исписался". Но при внимательном рассмотрении вырисовывалась иная картина. Ведь к обоим стилям — и к национальному, и к инонациональному - автор обращался на протяжении всего своего творческого пути; следовательно, налицо музыкальное "двуязычие", присущее в известной мере всей татарской культуре советского периода. Подобно тому, как Яхин в совершенстве владел и русским, и татарским языками, он с равным успехом осуществлял свои намерения в обеих музыкально-стилистических сферах. Не случайно он популярен не только у национального слушателя, но часто его произведения исполняются на международных конкурсах имени Глинки и имени Чайковского.
Рустема Хаджиевича нисколько не смущало его музыкальное "двуязычие". В процессе нашей совместной работы над "Танцем" для скрипки и фортепиано, одной из его последних инструментальных пьес, написанной к татарскому спектаклю "Пеший Махмуд", он обратился к европейскому стилю. Это несколько удивило меня. На мой вопрос об оправданности такого выбора Яхин ушел от прямого ответа и заговорил о том, что у него есть еще и скрипичная соната, написанная в том же стиле в студенческие годы, что он хотел бы сделать ее новую редакцию.
Тут я вспомнил, что Яхин уже обращался ко мне лет двадцать назад с просьбой записать на радио эту сонату. Но в то время, к своему стыду, я прошел мимо этого произведения, посчитав его недостаточно яркой стилизацией под русскую романтику и посоветовав заново пересмотреть сочинение. Мне тогда показалось странным, что именитый автор "подсовывает" свое юношеское произведение, не имеющее отношения к национальной традиции и не соответствующее его имиджу татарского композитора.
Вместе с тем многое из написанного им в этом духе импонировало мне. Помню, как он расплылся в улыбке, когда я, наиграв на фортепиано его замечательный "русский" романс на стихи М. Тазетдинова "Если ты уйдешь...", отметил, что меня поразила и глубина созданного им музыкального образа, и то, как переданы тончайшие переливы душевных переживаний в теме, состоящей всего из нескольких нот.
После этих слов Рустем Хаджиевич с заговорщическим видом диссидента, коллекционирующего запрещенную литературу, достал откуда-то стопку карандашных эскизов и стал знакомить со своей "русской" музыкой, не востребованной обществом в те годы. Эти сочинения, в которых он общался с русской душой, были дороги ему, как если бы музыкант осуществлял библейский завет "возлюби ближнего своего, как самого себя".
Поговорили мы и на тему наличия в русской музыке пятитоновых попевок, что указывало на некоторое сходство древних пластов славянской и татарской культур. В таком ракурсе творчество композитора совершенно не представлялось космополитичным, не вызывало мыслей о забвении или "предательстве" национальных традиций. Тем более что Яхин с завидным постоянством возвращался в своем творчестве к сугубо пятитоновым темам, создав подлинные шедевры (также как "Соловей'' и "Мелодия сурная") в том традиционном народном духе, к которому мало кто из профессиональных композиторов решался обращаться в 70—80-е годы. Похоже было, что в чистой пятиступенной мелодии он видел как бы завет предков и испытывал к ней особый пиетет, стремясь передать ее будущим поколениям в первозданном незамутненном виде, подобно древнему религиозному верованию.
Эти воспоминания, нахлынувшие на меня во время репетиций "Танца", и разговор с композитором о его отношении к пентатонике привели к отчетливому осознанию того, что в основе яхинских критериев национального стояло нечто более высокое, нежели только формальные признаки. "Не буква, но Дух!" Это трудно было принять рассудком, но чувство говорило, что в исполняемом нами "Танце", в котором нет никаких внешних признаков пентатоники, все же просвечивает национально сущностное. Очевидно, не случайно татарский слушатель исключительно тепло принимает наряду с пентато-ническими опусами и другие яхинские сочинения, несущие в себе явные инонациональные приметы.

Духовное восхождение и судьба

Проводя перед своей душой образ композитора, лишний раз убеждаешься, что обычное рассудочно-интеллектуальное постижение весьма ограничено по своей природе и не раскрывает всей полноты человеческой личности. Трудно приблизиться к верному пониманию индивидуальности, не переживая ее судьбу всем существом и не учитывая тех сакральных истин, которые открыты лучшими представителями человеческого рода. Гете в своих духовных изысканиях подчеркивал: "Чувства не лгут, ошибается только рассудок". В этом аспекте жизнь Яхина предстает как путь духовного восхождения и обретения тех качеств, которые мало ценятся сегодняшним рационалистическим мышлением. В лучшем случае они считаются допустимыми у учеников духоведческих школ, пребывающих в тиши обители, но не у современного музыканта.
Первое, что бросалось в глаза и подкупало в общении с композитором - это его добросердечие, благорасположение ко всем без исключения, что воспринималось некоторыми как излишняя мягкотелость или даже беспринципность. Так, на заседаниях художественного совета Радиокомитета, где мы долгое время работали с ним, он никогда не подвергал уничтожающей критике слабые сочинения, но находил одобрительные слова, оставляя автору шанс дальнейшего самосовершенствования. Не удивительно, что среди весьма близкого окружения Яхина было немало людей, жизненное кредо которых не совпадало с его взглядами. Находились даже и такие, кто двулично говорил в глаза о поддержке, о приверженности благородным идеалам композитора, но в своей деятельности активно выступал против этого.
Рустем Хаджиевич не винил их. В его взглядах было нечто сходное с жизненной позицией Л. Толстого; "бороться с тем плохим, что есть в человеке, но не с самим человеком". Композитор предпочитал не опускаться до уровня активного неприятия, конфликтов и, если высказывал свои замечания, то делал это чрезвычайно тонко, тактично. Бывало, например, что в моих разговорах проявлялись нотки недовольства, осуждения или критики по отношению к оппонентам. Однако Рустем Хаджиевич тотчас же переводил беседу в иную плоскость. С присущей ему мягкостью, юмором он спрашивал, а не является ли моя отрицательная реакция результатом собственной же ошибки или несовершенства?
Допуская человеческие слабости и недостатки, он вместе с тем оставался приверженцем высоких идеалов, В частности, он культивировал в себе пиетет по отношению к художественной истине, не искаженной мирским расчетом, и в особенности ценил чувство индивидуальной свободы. Мне приходилось слышать из его уст: "Нам не нужен диктат в искусстве!" Однако, утверждая эту идею, он отнюдь не стремился вызвать чувства осуждения своих противников. Такое возможно, видимо, лишь в случае, когда человек взирает на других как на равных себе и видит в них свободных личностей, имеющих право на собственные взгляды. Когда он сознает, что человек в течение жизни может менять свои ориентации, подпадая под влияние различных тенденций, что человеческое существо не подвластно узаконенным идейным установкам, но неизмеримо шире этого.
Яхин не был ханжой. Это помогало ему видеть свой облик и свои слабости в реальном освещении и одерживать победы над собой. Сильным шагом в этом отношении стала его женитьба, которая была очень поздней. Незадолго до этого события он поделился со мной своими намерениями покончить с холостяцкой жизнью, обратившись, по обыкновению, с риторическим вопросом: "Как ты думаешь?..." Был ясно, что он многое передумал по этому поводу. Ему пришлось пережить борьбу со своим эго, говорившим, что столь радикальные изменения накануне приближающейся старости могут иметь для него отрицательные последствия. Однако он справился с собой. Его внутреннее существо больше тревожилось уже не за себя, а за женщину, которой он был увлечен в молодые годы и которая вновь возникла у него на жизненном пути. Этот смелый выбор, проистекавший из искренних, осознанных намерений, сыграл судьбоносную роль. Рустем Хаджиевич очень мужественно прожил свой последний этап, который принес ему серьезные испытания и значительные победы. Именно в эти годы ему удалось довести до совершенства многие свои человеческие качества, окончательно отбросить все ложные проявления самости, обрести исключительные кротость, терпение, человеколюбие. И во многом благодаря его жене, ее активной жизненной позиции творческий вклад композитора обрел в эти годы достойный общественный резонанс и официальное признание.
Какие же внутренние силы питали Яхина в его неординарной, нелегкой жизни? Он не был религиозным человеком, хотя в нем жило понимание святости, уважение к верующим. Не случайно, что он происходил из древнего рода священнослужителей. Однако этот источник духовных сил, дарующий некоторым его родным покой и равновесие, был закрыт для него как светского человека.
Сильную духовную подпитку давало ему, несомненно, музыкальное дарование, приобщавшее к силам высоких поэтических сфер. Рустем Хаджиевич не мог существовать без воспламеняющих душу стихов, музыки, живой беседы. Он мало ценил сухие рассудочные концепции, реагировал больше не на холодные абстрактные идеи, а на мысли, согретые чувством. Такое миросозерцание в своей подоснове восходит к культуре Востока, частично удерживающей свои позиции в современном татарском социуме. Восточное мировосприятие находит особую ценность в духовно-душевном, спиритуальном начале, видя в материальном лишь его отражение.
Такое воззрение, если оно становится судьбой, может принести определенное успокоение, но вместе с тем притупить внимание к проблемам и конфликтам реальной жизни. Нечто сходное было и в позиции Рустема Хаджиевича. Его душа тосковала по теплу, находя его в самоуглублении, в восхождении из собственных сил. В этой уединенной работе она обретала себя, но в то же время отходила от внешних явлений, в которых ей виделось лишь одни суетные проблемы.
В годы "застойного периода", когда великие идеи свободы, равенства и братства, ранее тешившиеся в душах людей, были погребены под натиском материалистического стяжательства, поиск баланса, гармонии между духовным и материальным мог казаться не столь актуальным, нежели полное, радикальное отречение от иссушающей бездуховности, от приспособленчества. И здесь, вполне естественно, могли быть издержки у эмоциональной, впечатлительной яхинской натуры, стремившейся любым путем сохранить гибнущую духовную культуру.
Однако осознавал ли Яхин опасности одностороннего погружения в душевное, видел ли он иные пути выхода из гнетущей социально-политической атмосферы тех лет? К сожалению, на это вряд ли можно найти утвердительный ответ. В его жизни и творчестве имели место некоторая недооценка социальных факторов, уход от вопросов, вырабатывающих осознание деятельной сопричастности заботам мира. Всего этого можно было избежать лишь поднимаясь в мышлении к духовному, высоко сознательному мировосприятию, открывающему наличие в мире Всеобъемлющего, Всеобщего начала, к которому принадлежит и сам Человек. Однако постижение жизни с позиции духа решительно отвергалось научным мировоззрением в те годы. И проникновение в высшие сферы осуществлялось чаще всего по наитию, что вело к неминуемым противоречиям.
Это наблюдалось в определенной мере и у Яхина, со всей страстью художника отдававшегося искреннему эмоционально-душевному отношению к миру и острой интеллектуальной рефлексии. Необычайная сила ощущения своего внутреннего существа, не уравновешенная столь же интенсивным прочувствованием своей непреходящей духовной природы, приводила к тягостному переживанию чужеродности внешнего мира. Это неминуемо вызывало внутренний надлом, чувства одиночества, покинутости и собственной никчемности, выхолащивающие душевные силы. Отсюда, очевидно, частые жалобы на недомогание, стремление к уединению и те драматические, а порой и трагические коллизии, которые пришлось пережить композитору. В этой недооценке духовного начала мира, возможно, лежит причина отказа художника от сонатных форм и симфонических жанров, которые в современной музыке представляют возможность подступать к высшим абстракциям и обобщениям, воплощать конфликтное содержание. Но именно этого Рустем Хаджиевич избегал и в искусстве, и в жизни.
И все же надо признать, что он в целом выполнил свою особую миссию, внеся существенный вклад в разрушение губительных принципов вульгарно-материалистического миропонимания и в созидание высоких эстетических ценностей. Всем своим существом он ниспровергал идеалы грубой приземленности, консервативности, увлекая своим искусством и профессиональных музыкантов, и массового слушателя в светлые одухотворенные поэтические выси.
Жизнь его продлилась семьдесят два года - ровно столько, сколько, согласно антропософии, отпущено человеку космическими часами для выполнения своего предназначения. Именно через этот временной промежуток человек чувствует зов своей звезды. И если перед ним не поставлены новые задачи, но исполнена основная судьба, то он уходит ровно в срок.
Яхин был рожден под созвездием Льва, наделяющим человека благородством и душевной силой, подпитывающим его теплом любви и светоносной мудростью Солнца. Все это излучается в его лучших творениях, несущих импульс к созиданию нового Человека — Человека совести, истины и любви.

hello_html_6606ae9f.jpg  hello_html_m34bf09f7.jpg

Шамиль Монасыйпов,
кандидат искусствоведения,
заведующий кафедрой татарского традиционного
исполнительского искусства
Казанской государственной консерватории,
заслуженный деятель искусств Республики Татарстан,
лауреат премии им. М. Джалиля.




Автор
Дата добавления 11.10.2016
Раздел Музыка
Подраздел Другие методич. материалы
Просмотров169
Номер материала ДБ-252318
Получить свидетельство о публикации


Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх