Инфоурок Другое Научные работыИсследовательская работа студентов "Художественные особенности прозы В. Т. Шаламова"

Исследовательская работа студентов "Художественные особенности прозы В. Т. Шаламова"

Скачать материал

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Исследовательская работа

 

Художественные особенности прозы В. Т. Шаламова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Содержание

Введение                                                                                              3

1. Обзор «лагерной» прозы 30-50-х годов                                        7

2. Особенности прозы В.Т. Шаламова                                             10

2.1. Своеобразие творческого метода в «Колымских рассказах»

     В. Т.  Шаламова                                                                             10

2.2  Роль повторов в «Колымских рассказах»                                 30

Заключение                                                                                         43

Список  литературы                                                                           46

 


Введение

Имя Варлама  Шаламова  в представлениях современного читателя о русской литературе советского периода занимает достойное место. Публикации сборников его стихотворений, Колымских рассказов, части обширного эпистолярия, а также воспоминаний о нём  И.Сиротинской, А.Солженицына  и  других вызвали живой интерес к  Шаламову  как к оригинальному художнику  и  духовно богатой, самобытной творческой личности. Несмотря на известность  Шаламова, сведения о нём в широкой массе читателей по-прежнему лишены цельности, а представления продолжают оставаться избирательными. В 60-70-е годы  Шаламов  стал известен соотечественникам прежде всего как поэт, благодаря появившимся в то время поэтическим сборникам «Огниво», «Дорога»  и  «Судьба и  другим. Во второй половине 80-х годов  Шаламова  узнали как писателя лагерной темы. Тогда в Советском Союзе стали публиковаться - вначале в журналах, а затем  и  в отдельных сборниках - его рассказы. С этого времени лагерная  проза   Шаламова  как бы потеснила поэзию  и  стала на целое десятилетие едва ли не главным объектом интереса  и  читателей,  и  исследователей творчества писателя. В 90-е годы появились воспоминания  Шаламова, его переписка. Он предстал перед читающей публикой как страстный полемист, отстаивавший чрезвычайно самобытные - до парадоксальности - эстетические взгляды.  Шаламов  так  и  входил в общественное сознание современников, как бы последовательно разворачивая перед ними различные грани своего таланта, высвечивая отдельные черты творческой личности, что во многом предопределило разнородность первоначального читательского мнения о нём.

 В литературоведении  и  критике нашли отражение разные аспекты, ракурсы, стороны творческой личности  и  деятельности  Шаламова. Первые критические работы, посвященные поэтическим сборникам  Шаламова, появились в начале 60-х годов. Попытки истолковать произведения  Шаламова, отметить своеобразие художественного мира поэта предпринимали Б.Слуцкий, Г.Краснухин, О.Михайлов, Е.Калмановский. Позднее процесс постижения различных граней творчества становился всё более глубоким  и  содержательным. Отдельным вопросам теоретической поэтики шаламовских произведений посвящены работы Е.Волковой, А.Латыниной, Н.Лейдермана, Н.Молчановой,  И. Некрасовой,  И. Сухих, Л.Тимофеева, Е.Шкловского  и  других. Вопросы исторической поэтики рассматривали Е.Громов, В.Есипов, М.Золотоносов, Ф.Сучков, Б.Лесняк, Ю.Шрейдер  и  другие. Эстетические воззрения  Шаламова  стали объектом исследования для Е.Волковой. Проблемами текстологии произведений В. Шаламова   и  вопросами биографии художника занимаются  И.Сиротинская, С.Неклюдов, В.Старкова, Орехова-Добровольская. 

Творчество  В. Шаламова  стало предметом пристального внимания зарубежных исследователей. Среди них следует отметить работы М.Берютти, М.Никольсона, Е.Михайлик, Ф.Апановича, Л.Клайн  и  других.  Творчество   Шаламова  стало объектом изучения философов, психологов, историков (М.Головизнин, Е.Ермолин, А.Большев, М.Геллер). Однако среди работ, посвященных  творчеству  В. Шаламова, в настоящее время практически отсутствуют исследования, реализующие целостный взгляд на созданное писателем во всей его совокупности. На наш взгляд, это предопределено рядом обстоятельств, в том числе  и  объективного свойства. Во-первых, значительная часть писем, дневниковых записей  Шаламова  до сих пор не опубликована, что не дает возможности объективного подхода к исследованию его творчества. Во-вторых, большинство работ, посвященных  творчеству   Шаламова, имеет избирательный характер, посвящено отдельным вопросам творчества или отдельным произведениям писателя. В-третьих, поэтическое наследие автора мало изучено  и  оттеснено на второй план интересом к лагерной тематике его произведений. Всё это вольно или невольно создаёт представление о  творчестве  В. Шаламова  как о некоем соединении в той или иной мере разнородных, а нередко  и  противоречивых по своей природе творческих созданий, а о самом художнике как о натуре, лишенной качества цельности. Между тем, такой взгляд, по нашему мнению, несовместим с истинной сущностью творческого наследия писателя, он деформирует облик художника, каким он был в действительности.

 Современный уровень исследованности  творчества  В. Шаламова  позволяет анализировать его прозаические произведения, его лирику  и  эстетические воззрения с точки зрения их единства и взаимообусловленности, что даст возможность постигнуть внутренние, глубинные, а значит - сущностные связи, соединяющие лишь на первый взгляд несоединимые элементы художественного мира замечательного русского писателя.. Вместе с тем это позволило нам определить  и  основной путь исследования его творческого наследия - через постижение сущности наиболее значимых граней художественного мира писателя в их органической слитности.

Общеизвестно, что проблемы гуманизма, человечности и нравственности традиционны для русской литературы. Литература советского периода, периода социалистического реализма, всегда последовательно проводила мысль о том, что даже в самых неимоверных условиях человек обязан оставаться человеком. Мы знаем много героев художественной литературы несломленных, выдержавших все, не сдавшихся. Пожалуй, впервые в прозе В.Шаламова нравственный аспект высвечен по - иному. Что делать, если сопротивляться уже поздно? Как, с каких позиций оценивать того, кто лишь внешне еще напоминает человека?

Почему тема своеобразия рассказов  Шаламова актуальна? Ведь многие из нас, к счастью, никогда в жизни не познают тех ужасов, которые выпадают на долю людей, лишенных воли? Зачем говорить о таких страшных вещах? Сталинские времена давно уже прошли.

На это есть много причин. Во-первых, «На свете нет ничего более низкого, чем намерение забыть эти преступления». Во-вторых, «Лагерь – не противопоставление ада раю, а слепок нашей жизни и ничем другим быть не может…» [7. С. 83].

Так может, лагерь с его устоями – это зеркало нашей жизни, которое так правдиво и жестоко показывает изнанку отношений, человеческих ценностей, нас, людей, находящихся по другую сторону жизни?

 

Опираясь на выше сказанное, поставили перед собой следующую цель: рассмотреть особенности творческого метода Шаламова на примере «Колымских рассказов».

Объект исследования – тексты из цикла «Колымские рассказы» В. Т. Шаламова

Предмет исследования – лексическая, художественная, синтаксическая система указанных произведений.

Цель исследования – выявить и описать своеобразие языка «Колымских рассказов» В. Т. Шаламова.

Для достижения указанной цели необходимо решение следующих задач:

1.      Представить сведения о «лагерной» прозе 30-50 годов

2.      Исследовать статьи,  раскрывающие взгляды писателя, его биографию;

3.      Рассмотреть особенности прозы Шаламова.

4.      Проанализировать рассказы из серии «Колымские рассказы».

5.      Раскрыть  роль повторов в текстах «Колымских рассказов».

Гипотеза – при условии многоуровнего анализа произведений Шаламова возможен более глубокий и осмысленный идейно-содержательный анализ.

Материалом исследования послужили тексты  «Колымских рассказов».

Основным методом исследования стал метод художественного осмысления, описания, включающий приемы наблюдения, анализа, обобщения.

Научная новизна заключается в том, что впервые проанализировано лексическое своеобразие произведений, до сих пор подвергающихся лишь идейно-содержательному анализу.

 

 


1.  Обзор «лагерной» прозы 30-50-ых годов

«Лагерная» тема официально начала свое развитие с выхода в свет повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», опуликованной в журнале «Новый мир» в 1962году. Новые процессы, происходящие в нашем обществе, сделали реальным тот всплеск публикаций, который последовал после 1985 года.

Поток повседневных ужасов, будничного кошмара, а также предельной искренности и правды обрушили на читателя произведения Н.Мандельштама, Л.Разгона, Е.Гинзбург, О.Волкова и многих других узников лагерей, чудом оставшихся в живых и сумевших рассказать о своих страданиях. Все они основаны на подлинных событиях и судьбах, на документах. [6. С. 93].

Трагические страницы советской истории открылись в произведениях:  Евгении Гинзбург "Крутой маршрут", Анатолия Жигулина "Черные камни",  Олега Волкова "Погружение во тьму", Г.Владимова "Верный Руслан", Юрия Домбровского "Хранитель древности", "Факультет ненужных вещей",  В.Шаламова "Колымские рассказы",  Льва Разгона "Непридуманное",  А.Солженицына "Один день Ивана Денисовича", "Архипелаг ГУЛаг".

 Например, Олег Волков пробыл в ГУЛаге 28 лет, начиная с Соловков, поэтому он досконально постиг нашу норму жизни - изощренную систему унижений. "Погружение во тьму - процесс, который идет в душе человека, полностью его опустошая".

В сталинских лагерях люди попадали в такие абсурдные, жуткие ситуации, на которые фантазия художников не способна. Писатели – «лагерники» представляют два возможных направления в жизни узников ГУЛАГа: путь «расчеловечивания», ведущий к нравственной деградации, и путь сохранения в себе человеческого, не смотря ни на что. Страшно признать, но деформация нравственных понятий началась не в лагере. ГУЛАГ – лишь сколок, «сгущенное» зло. Но это ответ большого мира, и нравственный беспредел – не только лагерная особенность. Поэтому, рассматривая нравственные аспекты «лагерной» прозы, мы одновременно осознаем темные стороны нашего существования в 30-50-е годы 20 столетия, понимая, что бессмертны лишь общечеловеческие духовные ценности, перед которыми оказался бессильным «век-волкодав». [6. С. 83]

В Польше в семидесятые годы был опубликован обширный, семисотстраничный сборник рассказов В.Шаламова, куда вошли многие «Колымские рассказы». Предисловие к сборнику написано А.И.Солженицыным, человеком, который первым донес читателям правду о сталинщине, который сам прошел адовы лагерные круги. Он знает послевоенный лагерь. В предисловии художник признал ограниченность своего лагерного опыта по сравнению с опытом Шаламова. Он решил изъять из «Архипелага ГУЛАГ» все страницы, посвященные Колыме, признав, что сильнее и точнее Шаламова рассказать о ней невозможно.

 «Колымские рассказы» Валама Шаламова создавались писателем в 50-70 годы. К настоящему времени издано 133 рассказа, которые сам писатель объединил в шесть циклов:

 «Колымские рассказы»;

 «Левый берег»;

 «Артист лопаты»;

 «Очерки преступного мира»;

 «Воскрешение лиственницы»;

 «Перчатка или КР-2».

Как же относиться к людям, что ради сухой корки или рваного носка разрывают свежую могилу, что крадут последнее у чуть зазевавшегося товарища? В.Шаламов в своей статье « О прозе» объясняет: « В «Колымских рассказах» взяты люди без биографии, без прошлого и без будущего. Похоже ли их настоящее на звериное или это человеческое настоящее? … Существенно для «Колымских рассказав» и то, что в них показаны новые психологические закономерности, новое в поведении человека, неизведанного до уровня животного – впрочем, животных делают из лучшего материала, и ни одно животное не переносит тех мук, которые переносит человек».

Как справедливо заметил Ю.Шрейдер, для Варлама Шаламова не существует категории людей, для которых он бы посчитал колымские лагеря заслуженным местом пребывания. Это место вообще не для людей. Согласимся с этим, помня, что преступный мир для писателя - это даже «не до дна. Это совсем, совсем другое, нечеловеческое». Размышляя о взаимодействии физиологии и духа, о началах биологическом и социальном, В.Шаламов постигал то запредельное, что человеку знать и не надо, так это страшно. Не позволив себе забыть, он доказал свою нравственную стойкость. Шаламов «сумел точно увидеть то зло, которое ему довелось испытать на себе. И это очень важно, ибо зло должно быть названо по имени: это необходимое условие сопротивления ему. Но он сумел сделать больше - воззвать к подлинно человеческому началу в человеке... Этим объясняется удивительный парадокс: проза Шаламова порождает не ужас и смятение души, но веру в подлинное человеческое бытие». [9. С. 206].

Предельно заостренная и обнажено – правдивая мысль художника ясна: весь ужас сталинской системы - именно в «расчеловечивании», в лишении человека возможности быть им.

В современных публикациях и историков, и философах, и бывших узниках ГУЛАГа настойчиво повторяется: не суди! Не осуждай тех, кто просто хотел выжить. Глубоко нравственный смысл рассказов В.Шаламова – в их искренности, непридуманности, честности.

Многие авторы «лагерной прозы» акцентировали внимание на том, как опасно в условиях заключения утверждать достоинство собственной личности. Шаламов показал гибельность процесса иной направленности - процесса разрушения личности. Сам писатель, несмотря на нечеловеческие условия существования, несмотря на голод, холод, никогда не опускал нравственную планку требовательности по отношению к себе. Он последовательно придерживался тех нравственных и моральных норм, которые определил для себя в прежней жизни. Колыма кристаллизовала его нравственный опыт, что нашло отражение в ряде колымских рассказов. 

 

2. Особенности прозы В.Т. Шаламова

2.1. Своеобразие творческого метода в «Колымских рассказах»

      В цикл «Колымские рассказы» входят 106 рассказов. Остановимся на 20 рассказах, в выборе которых ориентировались на личное, эмоциональное восприятие: «Дождь», «Ночью», «Плотники», «Одиночный замер», «Посылка», «Сухим пайком», «Апостол Павел», «Ягода», «Шерри – Бренди», «Сгущенное молоко», «Заклинатель Змей», «Татарский мулла и чистый воздух», «Галстук», «Тайга золотая», «Хлеб», «Васька Денисов, похититель свиней», «Домино», «Красный крест», «Тетя Поля», «Кант».

Герои рассказов Шаламова попадают совсем в иной мир, в котором нравственные аспекты не только не помогают выжить, а, наоборот, усугубляют и без того невыносимое существование заключённых. Узник ГУЛАГа – житель царства мёртвых, для которого прежняя вольная жизнь по ту сторону границы. Посему уже привычные сравнения колымских лагерей с Тартаром, с кругами ада приобретают более широкое философское значение: «Все казалось по-своему настоящим, но не тем, что днем. Это был как бы второй, ночной облик мира». («Ночью») « Все было какой-то единой цветовой гармонией –дьявольской гармонией». Даже природа в этом мире ведет себя иначе: «Здешние деревья ломались не так, кричали не таким голосом». («Посылка») «Настало утро, очередное колымское зимнее утро, без света, без солнца, сначала неотличимое от ночи». («Заговор юристов»)

Здесь боги властвовали над всем и вся: «Всякое вмешательство в судьбу, в волю богов было неприличным, противоречило кодексам лагерного поведения». («Сухим пайком»)

Это иная, вторая жизнь: «Платонов рассказывал мне историю здешней жизни – второй нашей жизни на этом свете». «Андрей Федорович Платонов, киносценарист в своей первой жизни…». («Заклинатель змей») [7. С. 98].

Люди, попавшие во «второй мир», не имеют прошлого, да и будущее для многих вряд ли наступит. Да и каким будет оно? А не таким ли, как в рассказе «Сухим пайком»? «Мы … были отлично подготовлены для путешествия в будущее – хоть в небесное, хоть в земное. Мы знали, что такое научно обоснованные нормы питания, что такое таблица замены продуктов, по которой выходило, что ведро воды заменяет по калорийности сто граммов масла. Мы научились смирению, мы разучились удивляться. У нас не было гордости, себялюбия, самолюбия…». Что могут привнести в новую жизнь такие люди?! Автор в рассказе «Красный крест» даёт исчерпывающий ответ: «… интересы сузились…Моральные барьеры отодвинулись… можно делать подлости и все жить. Можно лгать…обещать – и не исполнять обещаний… Он приучается к лодырничеству, к обману, к злобе на всех и вся….Он приучается ненавидеть людей…» [8. С. 27].

 Жизнь до лагеря словно и не существовала: «Время, когда он (Глебов) был врагом, казалось очень далёким. Да и было ли такое время? Слишком часто этот мир за горами, за морями казался ему каким-то сном, выдумкой». («Ночью»)

«Впереди был лагерь, позади – тюрьма. Это был «мир в дороге»». («Шерри – Бренди»)

 Здесь происходит обезличивание народа. Почти во всех рассказах мы знаем героев лишь по фамилии, например, Глебов, Багрецов («Ночью»), Поташников, Григорьев («Плотники»), Савельев («Сухим пайком») и так далее. И это не случайно. Имя, данное ребенку при рождении, несет в себе код жизни, определяя его неповторимую судьбу. Часто случалось и так, что имени никто и вспомнить не мог. Тетя Поля из одноименного рассказа умерла в больнице. «Обряд похорон был обычным: нарядчик навязал на … голень … деревянную бирку с номером. Это был номер личного дела… нарядчик укрепил в камнях палочку – опять с тем же номером личного дела». И если бы не отец Петр («Если за эту неделю крест не будет поставлен, буду жаловаться…»), так и числилась бы тетя Поля, как некто под номером. Словно это и не человек.

У людей нет имени, а, значит, нет будущего. Есть только настоящее, призрачное настоящее: « Мы давно стали фаталистами, мы не рассчитывали нашу жизнь далее как на день вперед». («Сухим пайком») «Была минута, час, день от подъема до отбоя – дальше он не загадывал и не находил в себе сил загадывать. Как и все». («Ночью») «На два дня мы их обманем, а потом – какое тебе дело, что будет потом». («Плотники») [8. С. 183].

Поэтому и выражения лиц у всех одинаково: « изможденные, грязные, равнодушные лица рабочих» («Плотники»), « злобные …лица» («Посылка»), «бледные щеки» («Посылка»). Народная мудрость гласит: глаза – зеркало души. Даже страшно представить, что стало с душой людей, у которых «голодные» («Посылка»), « мутные» («Галстук»), «Ввалившееся, блестящие глаза». («Ночью») Это люди, «… увидевшие страшное». («Галстук»)

Но почему ГУЛАГ имеет такую разрушительную силу? Что вынуждает людей становиться «животными», чем-то неопределенным, иным?

Тяжелые условия труда? Личные особенности характера? Попытаемся найти ответы на интересующие нас вопросы.

 Колыма – суровый край. Зимой - лютые морозы: «… старожилы почти точно определяли мороз: если стоит морозный туман, значит, на улице сорок градусов ниже нуля; если воздух при дыхании выходит с шумом, но дышать еще не трудно – значит, сорок пять градусов; если дыхание шумно и заметно одышка – пятьдесят градусов. Свыше пятидесяти пяти градусов – плевок замерзает на лету. Плевки замерзали на лету уже две недели». («Плотники»)

Почва каменистая, но хранит в себе несметные богатства, поэтому одной из ведущих работ является работа на золотых приисках.

Хоть плодородный слой земли невелик, на ней рождались деревья – великаны: «… на этой каменистой, оледенелой почве вырастали густые леса огромных лиственниц со стволами в три обхвата – такова была сила жизни деревьев, великий назидательный пример, который показывала нам природа», «… низкорослые деревья, измученные поворотами за солнцем, за теплом… так долго вели напряженную борьбу за жизнь, что их истерзанная, измятая древесина никуда не годилась. Короткий суковатый ствол, обвитый страшными наростами… не годился для строительства даже на Севере… Эти крученые деревья и на дрова не годились - … могли измучить любого рабочего». («Сухим пайком») [9. С. 56].

Рубка просеки – еще один вид изнурительной работы.

 Что из себя представляют бараки? Это «… бесконечные приземистые бараки, арестантские улицы, тройная ограда из колючей проволоки, караульные вышки…» («Тайга золотая»). Это « … маленькая изба с двумя прорезанными окнами и дверью, висящая на одной петле…». («Сухим пайком»)

В малой зоне еще больше колючей проволоки, вышек, замков, щеколд – «… ведь там живут проезжие, транзитные, от которых можно ждать всякой беды». Архитектура «малой зоны» проста: «… квадратный барак, … где нары в четыре этажа и где «юридических» мест не менее пятисот. Значит, если нужно, можно вместить тысячи». («Тайга золотая»)

 Люди попадали в этот мир по разным причинам: кто, как, например, В.Шаламов, по политическим взглядам, а кто совершенно по нелепым обстоятельствам. Например, Федя Щапов – алтайский подросток, единственный сын вдовы – заколол овцу, тем самым нарушил закон: убои были запрещены. Федя получил десять лет. Савельев – студент Московского института связи, «верный комсомолец» - был уличен в создании опасной организации. Его «организация» состояла из двух человек: он и его невеста. Основаниями для ареста стали письма возлюбленных друг к другу. («Сухим пайком»)

Маруся  Крюкова - из рассказа «Галстук» - приехала из Японии в конце тридцатых годов. Она дочь эмигранта. « … Маруся с братом … связалась с советским посольством… получила въездную русскую визу. Во Владивостоке … была арестована вместе со своими товарищами и с братом…». [9. С. 85].

 Это люди разных профессий: Шестаков («Сгущенное молоко») – инженер-геолог; Платонов («Заклинатель змей») – киносценарист; Григорьев («Плотники») – аспирант Московского филологического института; Розовский («Дождь») – агроном; Фризоргер («Апостол Павел») – пастор; Свечников («Домино») – лейтенант танковых войск и так далее.

Почти все время было подчинено одному – работе, выполнению немыслимого по своим объемам плана: « Мы поняли удивительную вещь: в глазах государства и его представителей человек физически сильный лучше, именно лучше, нравственнее, ценнее человека слабого, того, что не может выбросить из траншеи двадцать кубометров грунта за смену». («Сухим пайком») [8. С. 56].

«Никто здесь не считал воскресенье праздником – дни отдыха для заключенных, введенные позже нашего житья - бытья … были три раза в месяц по произволу местного начальства». («Сухим Пайком»)

Дугаев (из рассказа «Одинокий замер») работал на забое: возил, кайлил, сыпал. «Работа была так тяжела… так тяжело было кайлить. Цифра – двадцать пять процентов нормы – показалась… очень большой. Ныли икры… нестерпимо болели руки, плечи, голова». Но « Никому нет дела до того, что Дугаев не может выдержать шестнадцатичасового рабочего дня». Расписание времени, отведенного на труд, поражает своей жестокостью. Вот сухая констатация фактов («Татарский мулла и чистый воздух»): «Работали тогда по шестнадцать часов, и нормы были рассчитаны на шестнадцать часов. Если считать, что подъем, завтрак, и развод на работу, и ходьба на место её занимают полтора часа минимум, обед – час и ужин вместе со сбором ко сну полтора часа, то на сон после тяжелой физической работы на воздухе оставалось всего четыре часа… Невыполнение нормы грозило штрафным пайком – триста граммов хлеба в день и без баланды».

Работа медленно, но верно убивала людей, а иногда – за считанные дни, достаточно лишь попасть на работу в золотой забой. Молодой человек превратится в доходягу в течение двадцати – тридцати дней «… при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевке в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях десятников, старост из блатарей, конвоя. Эти сроки многократно проверены». «Бригады… не сохраняют к концу сезона не одного человека из тех, кто этот сезон начал … кроме… личных друзей бригадира». («Татарский мулла и чистый воздух») [8. С. 243].

Труд взращивал к работе ненависть, отвращение. В рассказе «Дождь» автор отмечает, что « … ненависть к работе была еще сильнее»; в рассказе «Сухим пайком» говорится, что « Лагерь был тем местом, где учили ненавидеть физический труд, ненавидеть труд вообще». И плакаты на стенах лагеря, словно чья-то злая издевка гласили: «Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Но «Труд был чем угодно, только не делом славы». – констатирует акт Шаламов.

Очень просто, без лишних слов автор говорит, как Дугаев («Одинокий замер»), поняв, что его ведут на расстрел, сожалеет лишь об одном: что зря проработал весь день.

Итак, главное в этом «втором мире» - выработка установленных норм. Здесь человек – ничто, хуже животного. По прошествии совсем короткого времени он перестает быть человеком. Чтобы подчеркнуть эту мысль, автор часто проводит параллель между людьми и животными. «То сознание, которое у него еще оставалось и которое … уже не было человеческим сознанием, имело слишком мало граней…» («Ночью»). «Немногие направления – столовая, больница, вахта – угадывались неведомо как приобретенным инстинктом, сродни тому чувству направления, которым в полной мере обладают животные и которые в подходящих условиях просыпается и в человеке». («Плотники») «Лошади ничем не отличались от людей. Они умирали от Севера, от непосильной работы, плохой пищи, побоев …» («Дождь»). А вот констатация страшного факта, так просто без лишних эмоций подмеченное писателем: « … человек потому и поднялся из звериного царства, стал человеком, то есть существом, которое придумать такие вещи, как наши острова со всей невероятностью их жизни, что он был физически выносливее любого животного. Не рука очеловечила обезьяну, не зародыш мозга, не душа – есть собаки и медведи, поступающие умней и нравственнее человека. И не подчинением себе силы огня – все это было после выполнения главного условия превращения. При прочих равных условиях в свое время человек оказался значительно крепче и выносливей физически, только физически. Он был живуч как кошка – эта поговорка верна. О кошке правильнее было бы сказать – эта тварь живуча, как человек. Лошади не выносят месяца зимней здешней жизни в холодном помещении с многочасовой тяжелой работой на морозе … А человек живет». («Хлеб») [5. С. 43].

В этом перевернутом мире «овеществление» людей – дело обычное: «… что-то не шевелящееся, но живое, хрюкающее…» - так говорится о Ефремове,  которого жестоко избили «десятники». («Посылка») Заключенные – материал, отходы производства. Вот что говорит про себя Шаламов в «Домино»: «… у меня осталось шестнадцать килограммов, ровно пуд всего: кожи, мяса, внутренностей и мозга». А далее поясняет, что врач Андрей Михайлович «… видел прииск лишь отраженно – в тех людских отходах, остатках, отбросах, которые выкидывал прииск в больницу и морг. Я тоже был людским приисковым шлаком». В больнице («Тетя Поля») вытащили в коридор «десять полутрупов». «Золотой забой беспрерывно выбрасывает отходы производства в больнице…». («Татарский мулла и чистый воздух»)

 Олицетворение вещей – тоже норма: «Ящики посылок, едва живые от многомесячного путешествия, подброшенные умело, падали на пол, раскалывались…». («Посылка») «Пришедшие встали на колени перед открытой дверцей печки, пред богом огня, одним из первых богов человечества. Скинув рукавицы, они простерли руки к теплу, совали прямо в огонь». («Плотники»)

Вещам поклонялись. Предметы ценились дороже жизни заключенных, вспомним, например, как особой бережностью, трепетом относились в больнице к градуснику, а человека воспринимали как нечто злостное, которое может нанести вред предмету. Вся процедура была похожа на священнодействие: «Врач отпер замок стола, выдвинул ящик, бережно достал термометр… осторожно заложил градусник в … подмышечную ямку. Тот час же один из санитаров прижал мою левую руку к груди, а второй … обхватил обеими руками запястье моей правой руки». Конечно, этот термометр был предназначен на «сотню коек». Но это никому не дает права забывать о человеке. Лишь только тяжело больным разрешалось измерять температуру, у всех остальных «записывалась по пульсу». «Стекляшка изменила свою ценность, свой масштаб – её берегли, как драгоценность». («Домино») [8. С. 128].

 Еще одной пыткой, сродни невыносимому труду, был голод. Есть заключенным хотелось всегда. Паек, который они получали, не мог заглушить голода даже на пару часов. А Шаламов, как и остальные заключенные, понимал, что «… тело, а значит, и клетки мозга получают питание недостаточное». («Посылка»)

Осужденные даже в « голодном, оборванном сне» мечтали о еде: «… мы все видели во сне одно и то же: пролетающие мимо нас … буханки ржаного хлеба». («Сухим пайком»)  При работе постоянно кружилась голова, «Голодная тошнота стала давно привычной» («Шерри – Бренди»), « … с каждым днем сил становилось все меньше и меньше», «Горячий обед, пресловутая юшка и две ложки каши, мало восстанавливали силы, но все же согревали». («Плотники») «Ближайшей удачей бал конец рабочего дня, три глотка горячего супу – если даже суп будет холодный…». («Дождь»)

К пище относились с благоговеньем. Например, в рассказе «Ночью» с особой подробностью описывается процесс поедания пищи Глебовым: « … неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со стола хлебные крошки, … бережно слизал крошки с ладони … Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба…Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением». В селедочный день выдавалась либо голова, либо хвост. «Преимущества тех и других были многократно обсуждены …»: в хвостиках – много мяса, а голова – « … давала больше удовольствия». Самая волнующая минута – когда приближался поднос (менять порции было нельзя): «Человек, который … режет селедки … не всегда понимает...,что десять граммов больше или меньше … могут привести к драме, к кровавой драме… О слезах же и говорить нечего. Слезы часты, … понятны всем, и над плачущими не смеются». Процесс поедания проходил в несколько этапов: грязными пальцами каждый заключенный гладил селедку, « лижет, лижет», оставшиеся кости «осторожно, бережно жует, и кости тают». Затем принимается за хлеб (пятьсот граммов на сутки). Аккуратно ощипывает крошечные кусочки, хлеб «Надо сосать … как сахар, как леденец». Потом – кружка чая – теплая вода, зачерненная жженой коркой. («Хлеб»)

Страшное и одновременно завораживающие зрелище представляют люди, которые жадно смотрят на того, кто ест: «… не было ни в ком могучей воли, которая помогла бы отвести глаза от пищи исчезающей во рту другого человека». («Ночью») Когда Шаламов ел сгущеное молоко в одноименном рассказе, десять человек стояли и смотрели, «Никто из них и не надеялся, что я поделюсь с ним этим молоком. Такое не было видано – интерес их к чужой пище был вполне бескорыстен. И я знал, что нельзя не глядеть на пищу, исчезающую во рту другого человека». Когда автор «съел обе банки», «Зрители отошли в сторону – спектакль был окончен»

Счастливчиком считался Губарев («Посылка»), так как ему удалось натолкать в котелок мерзлой капусты («Капуста пахла, как лучший украинский борщ!»). И какое «случалось чудо», когда «суп был густой, мы не верили, и, радуясь, ели его медленно, медленно…» и «… готовы были плакать от боязни, что суп будет жидким». («Сухим пайком») [8. С. 563].

Получить в лагере посылку « было чудом из чудес». Когда Шаламову пришла посылка, его охватило такое чувство радости, счастья, какое обычный человек (который не был в ГУЛАГе) в своей жизни вряд ли может получить даже при виде изысканных блюд. Такой художественный прием как повтор слов, обилие восклицательных предложений помогает нам хотя бы понять толику испытываемых автором чувств: «Вот эти голубые куски – это не лед! Это Сахар! Сахар! Сахар! Пройдет еще час, и я буду держать в руках эти куски, и они не будут таять. Они будут таять только во рту. Такого большого куска мне хватит на два раза, три раза». Деньги, которые автор получил за проданные «летчицкие ботинки» (из посылки), помогут прожить не один день: «Куплю масла! Килограмм масла! И буду есть с хлебом, супом, кашей. И сахару!..». «Масла - килограмм. Хлеба килограмм».

Отсутствие нормального, человеческого сна – еще одна пытка, придуманная человеком для человека. Спать хотелось всегда: « … на сон после тяжелой физической работы на воздухе оставалось всего четыре часа…». («Татарский мулла и чистый воздух») После еды « … никуда не хочется идти, хочется лечь, но уже надо одеваться …». («Хлеб») « … он спал плохо, голод не давал хорошо спать». («Одинокий замер»)

Невыносимые условия жизни, тяжелейший труд, голод, холод, отсутствие сна – все медленно и верно убивает человека. Люди доведены до грани. Смерть – обыденность. Она не вызывает никаких чувств: « … обыденность смертей, притупленность чувств снимает интерес к мертвому телу». («Сухим пайком») «Только что – либо внешне могло вывести нас из безразличия, ответственности от медленно приближающейся смерти… Внутри всё было выжжено, опустошено, нам было все равно, и дальше завтрашнего дня мы не строили планов». («Сгущенное молоко»)

У Багрецова, поранившего руку, текла кровь не останавливаясь. Замечание по этому поводу было простым, страшным и лаконичным: « Плохая свертываемость, - равнодушно сказал Глебов». («Ночью»)

Автор, описывая, как Глебов и Багрецов раскапывают могилу, отмечает, что палец умершего отличался от пальцев Глебова и Багрецова, « но не тем, что был безжизненным и окоченелым, - в этом – то было много различия. Ногти на этом мертвом пальце были острижены». («Ночью»)

Мертвый человек не пугает Глебова и Багрецова. У них есть определенная, заветная цель – завладеть одеждой покойного. Работа идет четко и слаженно: «… разогнули мертвецу руки, стащили рубашку… », откидали камни, вытащили труп за ноги. А сколько удовольствия, радости, удовлетворения ощутил Багрецов, узнав, что «… кальсоны совсем новые…». Эта картина заставляет содрогнуться. И особенно становится больно, когда видишь, как человеку приходится, переступая через все возможные внутренние нравственные барьеры, ломать себя: Багрецов советует напарнику сразу же одеть вещи покойного, но Глебову не по себе, хотя прекрасно знает, что совет дельный, потому он и пробормотал: «Нет, не хочу». Не случайно автор отмечает, что Глебов именно пробормотал, то есть сказал быстро и невнятно, словно стыдясь пробудившегося так не во время чего-то человеческого. [7. С. 102].

Те чувства, которые сейчас испытывает герой, - из другого мира. Здесь они мешают выжить! «Белье мертвеца отогрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим». («Ночью»)

Несмотря на то, что герои совершают нравственное преступление, мы не испытываем к ним неприязненных ощущений, потому что «Багрецов улыбался. Завтра они продадут белье, променяют на хлеб, может быть, даже достанут немного табаку…» («Ночью»). А это значит, что они смогут прожить еще день.

В рассказе «Плотники» «сосед» Поташникова умер на нарах, «… умер вчера, просто умер, не проснулся, и никто не интересовался, отчего он умер, как будто причина смерти была лишь одна, хорошо известная всем». «Он [Дугаев] успел утомиться настолько, чтобы с полным безразличием отнестись к любой перемене в своей судьбе». («Одинокий замер»)

 Единственное спасение – лазарет, так как именно там могли оказать « действительную реальную помощь». («Красный крест»)

В рассказе «Домино» автор, попавший в больницу, несказанно счастлив, так как его оставляют еще на некоторое время: « Я чувствовал радость … еще бы! Целых два месяца!.. я не в силах был выразить радость». Каким образом можно попасть в больницу? Например, когда заключенных ведут по апрельской дороге (ломать строй не разрешалось), никто из них луж не обходит: « … воспаление легких … привело бы в желанную больницу». («Хлеб»)

Но были и более действенные методы – членовредительство (хоть за это и могли дать дополнительный срок). Так, например, Савельев из произведения «Сухим пайком», поняв, что он и его напарники не справляются с нормативами, отрубает себе топором четыре пальца. Розовский («Дождь») бросается под груженую вагонетку, катившуюся с горы. В аналогичную ситуацию попадал и сам Варлам Шаламов. Он тщательно все продумал: « … камень должен бал рухнуть и раздробить … ногу. И я – навеки инвалид!». («Дождь»)

Помогает понять трагизм, безвыходность сложившейся ситуации узников ГУЛАГа цвет. Во всех девятнадцати рассказах (кроме «Кант») доминирующий цвет – черный. Создается впечатление, что все происходит в ночное время суток, когда миром правит дьявольская сила, а круги ада бесконечны. « Все было какой-то единой цветовой гармонией – дьявольской гармонией». («Посылка») В этом же рассказе двух беглецов «убили недалеко от Черных Ключей». Внешний облик природы удручающий: «Серый каменный берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде…». («Дождь») И это не было временным природным явлением – «… все было очень мягкое, очень согласное друг с другом». «Настало утро, очередное колымское зимнее утро, без света, без солнца, сначала неотличимое от ночи». («Заговор юристов»)

Это цвет неустроенности, нищеты, измождения. «… рваный бушлат, засаленная гимнастерка без пуговиц, открывающая грязное тело в расчесах от вшей, обрывки тряпок, … веревочная обувь на ногах…» («Тайга золотая»), «грязные лица» («Плотники»), «грязные пальцы» («Ночью»), «синеватые пальцы» («Шерри – Бренди»), «грязная ткань», «грязные голени», «грязная подушка» («Домино»), «грязные ватные одеяла» («Домино»), «грязный блатной мальчик» «Тайга золотая»), «полутемный барак» («Посылка»), «мутные глаза» («Шерри – Бренди») – все это обыденность.

Не менее ужасающее впечатление производит красный цвет. Это цвет крови. «Он [Шестаков] соберет нас в побег и сдаст… Он заплатит за свою конторскую работу нашей кровью, моей кровью». («Сгущенное молоко»). Это символ болезней, вечной усталости: «воспаленные глаза» («Тайга золотая»), «язвы фурункулов», «крокодилова кожа» («Домино»), кровоточащие мелкие раны, «кровавая слюна». («Ягоды») И подступает комок к горлу, когда читаешь как в произведении «Шерри – Бренди» медленно умирает Поэт. В нем уже не осталось ни кровинки («бескровные пальцы»). Но он продолжает непроизвольно бороться за жизнь: «… прижал хлеб ко рту. Он кусал хлеб цинготными зубами, десны кровоточили, зубы шатались».

Красный цвет – цвет унижения, страха. Например, из рассказа «Домино» мы узнаем, что на зоне есть «красный уголок». Здесь для «блатарей» «… шли еженощно концерты. И какие концерты!». С каким страхом и волнение смотрит Шаламов на «красный карандаш» Представителя, так как именно от решения начальника (кого отменят красным карандашом) зависит кто пойдет работать на прииск (медленная, но верная смерть). («Тайга золотая»)

Разбавляет эту невеселую палитру желтый цвет. Это цвет искусственности, неестественности, отсутствия настоящей жизни. Неслучайно заменяет солнце безжизненный электрический цвет: «Лампа то желтеет, то загорается ослепительным белым светом – подача энергии неровная» («Тайга золотая»), «… треск киноаппарата – желтый луч дошел до экрана» («Галстук»), «Тусклое электрическое солнце, загаженное мухами и закованное круглой решеткой…». («Шерри - Бренди»)

Желтый – цвет приговора: «… желтая стопка скоросшивателей – так называемых «личных дел»». («Апостол Павел») Это кусочек памяти о той нереальной жизни и в то же время знак безысходности. Как бережно хранил Фризоргер («Апостол Павел») в засаленном бумажнике «фотографию – «моменталку»»: «Пожелтевшая, потрескавшаяся фотография была бережно уклеена цветной бумажкой».

Желтый – цвет огня, а, значит, жизни. Вспомним, например, как уважительно относятся люди к богу огня: «Пришедшие встали на колени перед открытой дверцей печки, пред богом огня, одним из первых богов человечества. Скинув рукавицы, они простерли руки к теплу, совали прямо в огонь». («Плотники») А как могло быть иначе, если люди научились «… я давно научился засыпать раньше, чем согреются ноги…» («Посылка»), если «Казенные резиновые галоши, чуни, не спасали от холода … многократно отмороженные ноги» («Сухим пайком»), если зимой в бараке «… волосы примерзали к подушке». («Плотники»)

Из рассказа в рассказ постоянно кочуют такие словосочетания как: золотой прииск, золотая тайга, золотой сезон. И если их не соотносить с произведениями, испытываешь приятное ощущение, но это только на первый взгляд. В словаре Ожегова слово «золотой» имеет несколько значений [5. С. 83]. Вот ряд из них: 1) счастливый, благоприятный; 2)дорогой, любимый; 3)прекрасный, замечательный; 4) драгоценный металл.

Но в этом мире все перевернуто с ног на голову. Золотой – это действительно дорогой. Но совсем в ином значении. В рассказе «Татарский мулла и чистый воздух» автор, рассказывая о золотом сезоне, отодвигает как бы на в торой план первое значение – прииск, на котором добывают драгоценный метал. Золотой сезон совсем по другой причине: «Бригады, начинающие золотой сезон … не сохраняют к концу сезона ни одного человека из тех, кто этот сезон начал, кроме самого бригадира, дневального бригады. Остальной состав бригады меняется за лето несколько раз». Дорога жизнь только заключенным. Для иных не представляет ни малейшей ценности. Золотой прииск, золотой сезон дорого обходится лишь узникам ГУЛАГа. Заключенный Певец из рассказа «Тайга золотая», осознавая свою слабость, безвыходность, исполняет ночью для «блатаря» Валюши песню «Тайга золотая». И словно издёвка, насмешка звучат для него и заключенным патриотические строчки из песни:

Шуми, золотая, шуми, золотая,

Моя золотая тайга,

Ой, вейтесь, дороги, одна и другая,

В раздольные края.

Заключенные знают другую тайгу, которая очень дорого обошлась каждому.

От белого цвета веет холодом и страхом: это или метель, снег («Дождь», «Ночью», «Плотники»), или туман после продолжительных дождей («Дождь», «Тайга золотая», «Плотники»), или полушубки конвоиров, «вонючие от новизны» («Посылка», «Плотники»). Нет в нем символа чистоты, свободы.

Вторит цвету звукопись. Все они связаны так или иначе с работой, такой ненавистной, изнуряющей, потому и ощущения оставляют неприятное: «стрекотание тракторов», «Загремели первые тачки на трапе, заскрежетали лопаты о камень». («Одинокий замер») звуки, которые были смешны ночью откровенно и лаконично говорят о том, как существуют люди в этом мире: «Барак уже спал: стонал, хрипел, кашлял». («Посылка»)

И только при описании природы автор использует яркие, радужные тона, приятную цветовую гамму – дышать можно полной грудью: «Хорошо было, грея руки о банку с дымящимися головёшками, не спеша идти к сопкам…всё время ощущая как радостную неожиданность своё одиночество и глубокую зимнюю горную тишину, как будто все дурное в мире исчезло…». «Шиповник берёг плоды до самых морозов и из-под снега протягивал нам сморщенные мясистые ягоды, фиолетовая жесткая шкура которых скрывало сладкое темно-желтое мясо». «Всё это было прекрасно, доверчиво, шумно…» («Кант»)

Пейзажных зарисовок у Варлама Шаламова немного. Почти всех из них можно перечислить: «Кант», «Сухим пайком», «Ягоды», «Детские картинки», «Выходной день», «Стланик».

Свои мысли о роли пейзажа Шаламов высказал в статье «О прозе», где он говорит, что если пейзаж и применяется, то крайне экономно. Любая пейзажная деталь становится символом, знаком и только при этом условии сохраняет своё значение, жизненность, необходимость. Жизнь и смерь растений и людей схожи: «Лиственницы падали навзничь, головами в одну сторону, и умирали, лёжа на мягком толстом слое мха…». «Только крученые, верченые, низкорослые деревья, измученные поворотами за солнцем, за теплом, держались крепко в одиночку, далеко друг от друга. Они так долго вели напряжённую борьбу за жизнь, что их истерзанная, измятая древесина никуда не годилась». («Сухим пайком») «Здешние деревья ломались не так, кричали не таким голосом». («Посылка»)

Даже в больнице присутствуют неприятные запахи. Вот как описывает Шаламов в рассказе «Домино» свое нахождение в больнице. Халат «грязный, прожженный окурками, отяжелевший от впитавшегося потом многих сотен людей…». «Огромное полотенце из старого … матраса было одно на палату в тридцать человек и выдавалось только по утрам». Чистые вещи – из другого мира, поэтому автор «… с удовольствием смотрел на ослепительно белую наволочку на перьевой подушке. Это было физическое наслаждение - смотреть на чистую подушку …».

Но помимо физических страданий узники ГУЛАГа испытывали и душевные: «Физическое воздействие становится воздействием моральным». («Красный крест»)

Чтобы выжить, необходимо было переступить через те нравственные законы, которые существовали по ту сторону жизни. Когда Шаламову принёс посылу в барак, его сильно кто-то ударил по голове, когда он пришел в себя, сумки не было. «Все … смотрели на меня со злобной радостью. Развлечение было лучшего сорта. В таких случаях радовались вдвойне: во-первых. Кому-то плохо, во-вторых, плохо мне. …Я еле остался жив».

В рассказе «Сгущенное молоко», когда Шаламову знакомый Шестаков предложил побег, первое, о чем подумал автор – «Не берёт же меня как пищу с собой?». Этот вопрос не был из разряда фантастических. Дальше Шаламов говорит, что всё-таки нет. Но не потому, что это абсурд, ужасная мысль, а лишь только потому, что даже если Шестаков его и съест, то всё равно не дойдёт – отсюда пятьсот километров.

Эта страшная мысль получила дальнейшее своё развитие в рассказе «Домино». И это не какой-то ужасный, страшный человек. Это «нежный розовощёкий юноша…он был уличён в том, что ел мясо человеческих трупов из морга, вырубая куски человечины».

Наше сознание уже отказывается принимать сказанное за реальность. А Шаламов спокойно (значит, каннибализм??? – обычное явление) продолжает рассуждать: «…да есть, наверно, дела и похуже, чем обедать человечьим трупом». Мир перевернулся.

Теперь кажется ясным и очевидным, что путь «расчеловечивания» начинается в ГУЛАГе. Но это только на первый взгляд. Почему тогда не все люди превращаются в нечто среднее – не человек, но и не животное? Что их выделяет от остальных?

Как чисты и непорочны слезы Адама Физоргера: «Меня разбудил тихий старческий плач. Физоргер стоял на коленях и молился»; для него самый страшный грех (даже в тюрьме!) – забыть имя двенадцатого апостола: «Это слезы стыда. Я не мог, не должен был забыть такие вещи. Это грех, большой грех». Это был очень добрый человек, «… не было человека мирнее его. Он никогда не оскорблял, говорил мало», «… ничего притворного не было в голосе…». Даже когда Изгибин «… пробовал было подсмеиваться над Физоргером, остроты его были встречены такой мирной улыбкой, что изгибинский заряд шел вхолостую». «Фризоргера любила вся разведка и даже сам Парамонов». («Апостол Павел»)

Андрей Федорович Платонов, «киносценарист в своей первой жизни», «не терял интереса к той жизни»: «… бывали и книжки», избегал разговоров на лагерную тему. Автор признается: «Я любил Платонова…».

Даже когда Андрея Федоровича привели в барак к «блатарям» и под страхом смерти («Это не было пустой угрозой. Уже дважды на глазах Платонова душили полотенцем людей…») заставили читать на память, он думает не о смерти, не о том, как выжить, а о том, что «Есть ведь и другая сторона в этом деле. Он познакомит их с настоящей литературой. Он будет просветителем. Он разбудит в них интерес к художественному слову, он и здесь, на дне жизни, будет выполнять свое дело, свой долг». («Заклинатель Змей»)

Сам Шаламов, получив посылку (что « было чудом из чудес») думает не только о себе, но и о других заключенных: «А махорка!.. Я буду курить, буду угощать всех, всех, всех, а прежде всего, у кого я докуривал весь этот год». («Посылка»)

Он, не задумываясь, бросается спасать соседа, «некого Розовского», который дошел до неистовства («Слушайте..! Я долго думал! И понял, что смысла жизни нет…Нет…»): « … выскочил из … шурфа и побежал к нему раньше, чем он успел броситься на конвойных». Так же Шаламов понимает, что он никогда не пойдет против своих убеждений, да если те приносят только страдания: «Я не буду добиваться должности бригадира, дающей возможность остаться в живых, ибо худшее в лагере – это навязывания своей (или чьей-то чужой) воли другому человеку, арестанту, как я. Я не буду искать полезных знакомств, давать взятки».

Но Шаламов такой не один. Поташникову («Плотники») можно было стать бригадиром, смотрителем, держаться около начальства. «… от бригадирства Поташников отказался …, дав себе слово не позволять насиловать чужую человеческую волю здесь. Даже ради собственной жизни он не хотел, чтобы умиравшие товарищи бросали в него свои предсмертные проклятия. Поташников ждал смерти со дня на день…». И если бы не врач Андрей Михайлович – тоже заключенный,- кто знает, смогли бы мы сейчас читать рассказы Варлама Шаламова.

Врач знал, что автору «Лечиться … нечего»: «Да… вам нечего лечиться. Вас надо кормить и мыть… лежать, лежать и есть». Но, понимая, что Шаламов, оставляет в больнице. И как трогательна сцена, когда ночью врач приглашает больного сыграть в домино (перед этим заранее приготовив «две кружки чая, миску с кашей», сахар, хлеб). Мы догадываемся, что дело вовсе не в игре (да и «Партия игралась медленно – мы рассказывали друг другу наши жизни): хотел лишь подержать больного, помочь набраться сил. Но можно было просто принести еду. Почему Андрей Михайлович выбирает такой способ? Он просто не хочет умалять достоинства заключённого, топтать остатки душевных угольков. Финал рассказа подтверждает наши умозаключения: «Немудрено выиграть, - сказал Андрей Михайлович.- Я тоже впервые тогда взял домино в руки. Хотел вам приятное сделать». [8. С. 62].

Но не единожды доктор спасал Шаламову жизнь. Он смог под предлогом мнимой болезни положить автора в больницу, в своё отделение. «…я работал у Андрея Михайловича санитаром. По его рекомендации и настоянию я уехал учиться на курсы фельдшеров, окончил эти курсы, работал фельдшером…». «Андрей Михайлович и есть тот человек, которому я обязан жизнью».  [9. С. 37].

Что помогает этим людям даже в таких условиях не терять человеческого достоинства? Ответ прост и сложен одновременно: истинная вера, подлинное искусство и гармоничная природа – вот то последнее, те нравственные опоры, которые помогают человеку выживать и на воле, и в лагере.

Унижали заключённых и конвоиры. Шаламов, обессилев, уронил бревно и не мог поднять. Конвоир Фадеев решил «поговорить», поставив приклад винтовки  «около моей головы». И началось моральное уничижение: «…быть не может, чтобы такой лоб…не мог нести… Вы явный симулянт. Вы фашист. В час, когда наша родина сражается с врагом, вы суёте ей палки в колёса».

Никто и никогда из начальства не проявлял заботы о заключённых. Например, «Представителем витамина С инструкция считала только хвою стланика» (которую позже признали бесполезной), и никого не волновало, что «Везде по свету была тьма шиповника, но его никто не заготовлял, не использовал как противоцинготное средство…». А помимо шиповника росла ежевика, брусника. Можно было не только использовать ягоды как средство лечения, но и избежать массового моря людей. Но зачем!? Каких людей?! И тем более не перестаёшь удивляться, когда узнаёшь, что «Через несколько лет шиповник стали завозить с материка, но собственной заготовки…так никогда и не было налажено». («Кант»)

 Ущемляли заключённых во всём: «…на лагерь списывались все продукты, что вылежали сроки хранения» («Посылка), «…хлеб липкий, вязкий хлеб, над выпечкой которого трудились великие, неподражаемые мастера привеса, кормившие и начальство пекарен. Крупа двадцати наименований, вовсе не известных нам в течение всей нашей жизни: магар, пшеничная сечка – всё это было чересчур загадочно. И страшно». «Рыба, заменившая по таинственным табличкам замены мясо,- ржавая селёдка, обещавшая возместить усиленный расход наших белков». [6. С. 83].

Таким образом, как бы ни было страшно признать, но деформация нравственных понятий началась не в лагере. ГУЛАГ – лишь осколок, «сгущенное» зло.

Проанализировав  «Колымские рассказы», мы пришли к следующим выводам:

1.      Мир ГУЛАГа – это другой мир, имеющий совсем иные ценности, которые абсолютно противоположны тем, что были в «первой жизни». Узник ГУЛАГа – житель царства мёртвых, для которого прежняя вольная жизнь по ту сторону границы. Посему уже привычные сравнения колымских лагерей с Тартаром, с кругами ада приобретают более широкое философское значение.

2.      Узники не имеют прошлого, да и будущее для многих вряд ли наступит.

3.      Здесь происходит обезличивание народа. Почти во всех рассказах мы знаем героев лишь по фамилии или клички. Умершим вместо имени, фамилии, отчества на палочке выцарапывают номер личного дела.

4.      Жизнь до лагеря словно и не существовала. Поэтому очень часто она сравнивается со сказкой, т.е. с чем-то нереальным, выдуманным, никогда не существовавшим.

5.      Колыма – суровый край. Здесь не редкость шестидесятиградусные морозы.

6.      Рубка просеки – еще один вид изнурительной работы.

7.      Узники ГУЛАГа живут в бараках, неприспособленных для жизни.

8.      Люди попадали в этот мир по разным причинам: кто, как, например, В.Шаламов, по политическим взглядам, а кто совершенно по нелепым обстоятельствам.

9.      Это люди разных профессий.

10.  Почти все время было подчинено одному – работе, выполнению немыслимого по своим объемам плана, невыполнение которого грозила штрафом (триста граммов хлеба и баланда один раз в день). Рабочий день – шестнадцать часов! Каторжный труд взращивал к работе ненависть, отвращение.

11.  Автор часто проводит параллель между людьми и животными. Здесь человек – ничто, хуже животного.

12.  «Овеществление» людей и олицетворение вещей – норма. К вещи относились, как к божеству, перед ними преклонялись. Человек же рассматривался только в качестве угрозы, это тот, кто может нанести предмету урон. Люди же – это «шлак», мусор.

13.  Отсутствие нормального, человеческого сна – еще одна пытка, придуманная человеком для человека.

14.  Вечный голод. Постоянная нехватка пищи, условия и способ приготовления еды (обман, обвес, замена одних продуктов на другие) заставляют человека презреть всё. Отбиралась еда у слабых, полуживых, больных. Убийства, доносы ради куска хлеба – вещь обыденная. Относились к пище как к несметному богатству, ценили на вес золота.

15.  Смерть – обыденность. Она не вызывает никаких чувств: « … обыденность смертей, притупленность чувств снимает интерес к мертвому телу».

16.  Членовредительство – путь к спасению. Узники, прекрасно отдавая себе отчет (можно и жизни лишиться; а если заметит кто-нибудь, осудят) о грозящих последствиях, рубили пальцы, ломали ноги и т.д. Это практически единственный способ попасть в больницу, где худо ли бедно ли накормят, можно выспаться, набраться сил, переждать морозы и т.п.

 

 

 

 

 

2.2  Роль повторов в «Колымских рассказах»

      В данной главе мы попытаемся  рассмотреть текстовые повторы в прозаических текстах «Колымских рассказов» Шаламова. Это переносы из одного отграниченного текста, имеющего рамку начала и конца, в другой текст, обладающий своими смысловыми и структурными границами, эквивалентных, то есть, обладающих не мертвой, буквальной тождественностью, фрагментов текста, характеризуемых похожей непохожестью, когда сходство выявляет различия, а несходство – общность эмоционально-смысловой тональности. Границы текста могут «пересекать» персонажи, которые носят одно и тоже имя, а также в чем-то сходные персонажи, но наделенные разными именами. Подобное «перетекание» фрагментов текста относится в «Колымских рассказах» и к глубоко очеловеченному животному, и к растительному миру. Такие повторы совершают свое движение чаще всего в двух направлениях: от периферийного положения в одном тексте к центру в другом или – наоборот. Повторяются тропы, парадоксы, символы, мотивы, представленные как система усложненной многоступенчатой вариативности. Подобные повторы обогащают текст, генерируют новые, неожиданные смыслы и выполняют функцию одновременной универсализации и предельной конкретизации художественно воссоздаваемого миропорядка; создают особое шаламовское взаимопроникновение архаичного и современного, экзистенциального и социального, неизменного и «стрелы» времени, мифологемы и газетного репортажа. [11. С. 72].

Несмотря на невозможность печататься, В. Шаламов формировал свои циклы в высшей степени целенаправленно, о чем он сам говорил, и о чем писали его интерпретаторы: писатель старался сберечь все спонтанное в творчестве, при этом предельно организуя его результаты.

      Рассмотрим с точки зрения повторов, генерирующих новые смыслы, но не отменяющих прежние, животный мир «Колымских рассказов», притчево-стабильный и вариативно-подвижный. В повествовании появляются белки, медведи, ласка, собаки, лошади, утки, кошки, щенки, котята, бурундуки, следы куропаток и зайцев. Их страдания и существование по принципу, близкому человеку, – «жизнь есть жизнь», с ее порывом к счастью, пусть и непрочному. Они разделяют у В. Шаламова судьбу, аналогичную судьбе людей, растоптанных и униженных: о лошадях – «умирали от Севера, от непосильной работы, плохой пищи и побоев»,  о кошке с переломанным позвоночником – «... но кошке каприз этих психов сохранил жизнь». Животные часто гибнут по вине людей. Но у них тоже есть право на «непрочное счастье», к которому неумолимо приближается осень и разлука, есть право «каждого на эту непрочность: зверя, человека, птицы»: у самозабвенно играющих медведей, у порхающих с ветки на ветку «синих» белок, у дочери кошки с перебитым хребтом, которая «усыновила» щенка, у крошечной ласки «на сносях». Лакомство стланика-кедрача, мелкие орехи «делили между собой люди, кедровки, медведи, белки и бурундуки». Отсюда – олицетворения: о белке – «надо перебраться на соседнее дерево», «ей казалось... что камень скоро кончится»; «скоро белке стало ясно, что путь выбран неверно» – подобно внутреннему монологу («Белка») или же – «Две белки небесного цвета, черномордые, чернохвостые, увлеченно вглядывались в то, что творилось за серебряными лиственницами» («Выходной день»). 
      Особое место занимает мифологизированное и конкретно-региональное, таежное – «медвежье»; с функцией скорее охранительной, чем устрашающей. Это медвежьи тропы, медвежьи пещеры, которые надежны, и, кажется, ведут свое существование с доисторических времен; это «вкушение» медвежьего мяса как ритуальное, обрядовое действие и как «праздничная» пища для всегда голодных людей («Медведи»). Повторное появление старого медведя и молодой медведицы, беззаботно играющих в рассказе первого цикла «Медведи», а потом в рассказе «Уроки любви» последнего цикла «Перчатка, или КР-2», – яркий пример изменения смыслов, их многозначного перетекания, при очевидных текстуальных совпадениях и противопоставлениях. Ситуация и персонажи одни и те же. Старый медведь и молодая медведица «трясли, ломали, выдергивали с корнями молодые лиственницы, швыряли их в ручей. Они были одни на свете в этом таежном мае...» – в рассказе «Медведи». В рассказе «Уроки любви»: «они боролись, ломали лиственницы, швыряли друг в друга камнями, не спеша, не замечая людей внизу». Повторяется и самое главное: почувствовав опасность, старый медведь не побежал, а принял опасность на себя, спасая свою подругу, «отвлекая от нее смерть», «прикрывая ее бегство», и был убит. Помимо стилистических вариантов в изображении этой сцены: в первом случае – «медведь упал и покатился по склону в ущелье – пока лиственница, которую он сломал, играя полчаса назад, не задержала тяжелого тела», во втором – «медведь скатился с горы, как бревно, как огромный камень, скатился в ущелье на толстый лед ручья, который тает с августа» – и некоторых других измененных подробностей, есть важнейшее отличие в том положении, которое занимает самоотверженный медведь в рассказе «Медведи» и в рассказе «Уроки любви». В первом – он сюжетный центр посвященного медведям рассказа, во втором – один из эпизодов той цепочки извращенной и настоящей любви, которые следуют один за другим. В первом имеются соотносимые по новеллистическому принципу начало и конец и «действующие» в них котенок и щенок, причем все происходит «здесь» и «сейчас» («Бей, – рычал повар с побелевшим от азарта лицом, – бей!»). В «Уроках любви» эпизод введен как воспоминание о виденном и уже описанном: «Медведи казались мне настоящими только в зоологическом саду». Перипетии человеческой жизни и жизни животных сопоставляются в двух рассказах по аналогичной антитезе: человеческие ссоры друг с другом и издевательства над котенком, временно прекратившиеся в период «пиршества», поедания медвежьего мяса и возобновившиеся «на третий день, к вечеру» на фоне благородства медведя в первом рассказе. Однако в соответствии с этической заостренностью самого названия и содержания второго рассказа «Уроки любви» афористическая фраза: «Он умер как зверь, как джентльмен», которой не было в «Медведях». [9. С. 156].
      Отметим другой повтор, более скрытый, усложненный, как представляется, намеренный и ненамеренный одновременно. В рассказе «Ягоды», отделенном от «Медведей» другим циклом, убитый выстрелом охранника Рыбаков «лежал между кочками неожиданно маленький. Небо, горы, река были огромные, и бог весть, сколько людей можно было уложить в этих горах на тропках между кочками». Этот мотив будет развит в другом блестящем рассказе – «По лендлизу», где горы, вечная мерзлота, камень скрывают и временно открывают тысячи мертвецов с биркой на левой ноге, инсценируя и символизируя «лагерную мистерию». Подобный мотив, но с иными смысловыми ореолами, прозвучал и в «Медведях»: «Все было таким огромным – небо, скалы, что медведь казался игрушечным. Убит он был наповал». Первая фраза информативно-объяснительная, как будто бы только фиксирующая визуальный повод для приводимого сравнения. Но и в ней просвечивают мотивы-антитезы детства (любимая детская игрушка) и одновременно смертельной лагерной игры, что усиливается – внешне ровным ритмическим рисунком фразы. Однако вторая фраза ритмически выпадает из текста: «убит» вынесено вперед, а все другие слова стали отдельными речевыми колонами, подчеркнутыми паузами между ними – «Убит/ он/ был/ наповал». Спокойное течение причинно-следственного сообщения резко прерывается короткой фразой, с особым порядком слов и с эмоционально-интонационной ударностью на словах «убит» и «наповал» – как выстрелом, который прозвучит еще не раз. 
      Семантическая подвижность, генерация многоплановых смыслов, в том числе и символических, характерна для другого персонажного и сюжетного повтора, связанного с образом обессилевшей утки, которая отстала от улетевшей стаи. Эта утка появляется в трех рассказах: «Серафим» (цикл первый – «Колымские рассказы»), «Утка», «Инженер Киселев» (цикл «Артист лопаты»). В рассказе «Серафим» утка эпизодична. Серафим не зека, а вольнонаемный – договорник, оказавшийся на Севере по причине личных неурядиц с женой. Но волею лагерного случая-закономерности он оказывается в изоляторе, терпит унижения, побои и невольно впускает в свою душу понимание тех ужасов, которые испытывают невинные люди. Письмо от жены о разводе – еще один толчок, и Серафим решает покончить с собой, сначала выпив яд, потом, вскрывая неудачно вены, наконец, бросаясь в полынью, в которой погибла прошлой осенью утка. Он вспомнил, как какой-то несчастный заключенный бегал за уткой по льду, а она «отбегала по льду до промоины и ныряла под лед, выскакивая в следующей полынье». И вот утка нырнула и не вынырнула – «наверное, утонула от усталости». Возможно так, но не исключено, что для утки смерть в родной среде была более приемлема, чем от рук человека. Утка в этом рассказе проходит лишь как один из эпизодов, укрепляющих Серафима в его решении, хотя, вытащенный из полыньи, он умирает все-таки от первой своей попытки – выпитого «серого» вещества, разведенного в мензурке. Смерть утки представляется Серафиму как человеческое прощание с жизнью: «как она бьется в воде головой об лед и как сквозь лед видит голубое небо».
[7. С. 53].

 В новелле  «Утка», как и в «Медведях», главные персонажи – утка и гоняющийся за нею человек. Об утке: «Стопудовая тяжесть крыльев гнула ее к земле»; хотя горный ручей «был уже схвачен льдом», но был еще жив, «белый пар поднимался над полыньями, над проталинами». Утка надеялась на спасение. О человеке – «замерзшие, поцарапанные о лед пальцы согрелись за пазухой – человек каждую ладонь, обе ладони  засунул за пазуху одновременно, вздрагивая от ноющей боли отмороженных пальцев. В голодном его теле было мало тепла, и человек вернулся в барак, протиснулся к печке и все же не мог согреться». Закончилась охота мертвеца за умирающей уткой: «утка умирает в полынье, человек в бараке». Концовка раскрывает еще более страшный смысл этого сопротивопоставления «утка – человек»: «и все пошло так, как будто утка и не залетала в эти края». С одной стороны, потому, что трудно «вмешаться в собственную судьбу», «переломать судьбу» – лейтмотив и других рассказов В. Шаламова. Однако эта концовка имеет не только трагический смысл, но в какой-то мере и игровой, заставляющий «мерцать» и другой смысл: рассказ – творческая интерпретация некоей реальности, в ней слились факт и вымысел, он создан волей и воображением писателя, и с ним можно расстаться: «утка осталась умирать в полынье», отсюда – неопределенное продление происходящего во времени, замещающего зримую картину «здесь» и «сейчас».

 В рассказе «Инженер Киселев» в центре – добровольный палач и истязатель «врагов народа». Происшествие с уткой переведено в другую плоскость: утку обманули светом юпитера, куда она кинулась, «хлопая отяжелевшими крыльями, к «Юпитеру», как солнцу, как теплу». Заключенный поймал утку, согрел своим телом, высушил ее перья и отнес (!) жене того самого Киселева, который принимал личное участие в ежедневных смертных экзекуциях. Память читателя направляется в сторону как будто раскрытого в новелле «Утка» смысла, но здесь уже иное: утка не на свободе, не в родной водной стихии, она обманута и «служит» своим измученным телом не скелету в оборванной телогрейке, а сытому палачу. Однако палач Киселев погибает потому, что доверился своей привычке хвататься за оружие: ударив вора прикладом сзади, он выпустил весь заряд себе в живот. 
      Синее небо, на которое смотрит умирающее животное или которое отражается в его глазах, появится и в великолепном рассказе «Белка», в котором нет лагеря, а есть тихий провинциальный город, временами занятый игрой-убийством невинных белок. Тема смертельных игр, начиная от рассказа «На представку», раскрывается во всех циклах «Колымских рассказов», но она как бы концентрируется в рассказе о мирной жизни тихого городка, когда толпа, разношерстная, но единая в своей жажде убийства, расправляется с невинным зверьком – белкой. Кстати, таежные белки у В. Шаламова всегда синие, в европейских лесах у них желтый цвет, но глаза те же – узкие, казалось, прищуренные. Рассказ – от первого лица: «Я протискался сквозь редеющую толпу поближе, ведь я тоже улюлюкал, тоже убивал. Я имел право, как все, как весь город, все классы и партии...  Я посмотрел на желтое тельце белки, на кровь, запекшуюся на губах, мордочке, на глаза, спокойно глядящие в синее небо тихого нашего города». 
      Здесь необходимо нам сделать отступление, касающееся «персонажных» повторов в рассказах, где фигурируют животные, деревья и люди. Шаламову свойственно, как уже говорилось, художественное мышление мифолого-универсальное и конкретно-событийное, панорамное и точечное одновременно. Этому соответствует и структурное распределение «персонажных» повторов. В одних текстах – один и тот же персонаж в центре, в других его ипостаси в эпизодах, – таким образом, эквивалентные персонажи – смыслообразующие или смыслооттеняющие, изображенные в фас или в профиль, крупными мазками или штриховкой. Подобная устремленность «повторяющихся» персонажей являет собой результат работы над текстом, когда персонаж рассматривается или сам по себе или в системе других связей. Однако некоторые персонажи остаются эпизодическими, не выходя на авансцену, но и в этой эпизодичности они постоянно поворачиваются к нам не только уже знакомыми, но и новыми сторонами. По словам Ю. М. Лотмана, «игровой эффект состоит в том, что разные значения одного элемента не неподвижно сосуществуют, а «мерцают». Каждое осмысление образует синхронный срез, но хранит при этом память о предшествующих значениях и сознание возможности будущих».[9.С.313] 
      Обратимся к человеческим персонажам, которые предстают в текстовых повторах, то резко приближаясь к нам, то удаляясь от нас, как бы то в обратной, то в прямой перспективе, одинаково условных и по-своему убедительных. Семнадцатилетний Ленька, неграмотный паренек из Тульского района Московской области, который «развинчивал гайки на полотне железной дороги… Леньку обвинили во вредительстве и терроризме. А потом – в заговоре против правительства». В «Лучшей похвале» Ленька-«злоумышленник» назван среди множества других: работника депо, машиниста, студента, завотделом кадров московского комитета партии, Кости и Ники, пятнадцатилетних школьников, невинных, но обвиненных и погибших на Колыме в 1938 «просто от голода» – среди всех тех, кого старый политкаторжанин Александр Георгиевич называет мучениками, а не героями. В «Комбедах» снова Ленька – «вредитель», «безнадежный арестант». Но вот парадокс: он чувствовал себя в тюрьме великолепно. Он, вечно голодный на воле, здесь питался за счет сборов в «Комбеды», и его подкармливали арестанты. Он встретился с хорошими людьми, многое от них узнал, поэтому Леньке «хотелось, чтобы тюремная следственная жизнь, где так сытно, чисто и тепло, длилась бесконечно». 
      В связи с повторами эпизодических лиц следует сказать о своеобразном приеме В. Шаламова, производящем на читателя шоковое воздействие. В «Колымских рассказах» множество ситуаций бесправия, зверства, унижений, которые претерпевает человек не только от начальства, но особенно от блатных, «друзей народа». И внезапно писатель акцентирует внимание не на самом страшном, не на самом безобразном растлении человека, а, казалось бы, на рядовом, но изображает его как заместителя всей череды ужасов. Это игра текстового построения с читательским восприятием.

Рассмотрим два художественно воспроизведенных эпизода унижения и насильственной смерти. Так же, как Ленька – «злоумышленник», в нескольких рассказах появляется капитан Шнайдер, весельчак, оратор, умница. И вот, наконец, его последнее появление в «Тифозном карантине», заключающем первый цикл. Здесь предел тотального физического и духовного распада личности, когда остается надежда только на подсказки измученного тела, но и оно обманывает. И в этой ситуации распада происходит встреча с капитаном Шнайдером, бывшим автором бесед «высокого давления», капитаном дальнего плавания, немецким коммунистом, коминтерновским деятелем, знатоком Гете, образованнейшим теоретиком-марксистом. Шнайдер не узнает Андреева (ипостась рассказчика), торопится подняться на нары, чтобы чесать Сенечке-блатарю пятки. И далее: «Андреев медленно шел к своему месту. Жить ему не хотелось. И хотя это было небольшое и нестрашное событие по сравнению с тем, что он видел, и что ему предстояло увидеть, он запомнил капитана Шнайдера навек». 
      Аналогичный художественный ход в рассказе «Первая смерть». Он стоит после таких страшных рассказов о насильственной смерти, как «На представку», «Одиночный замер», «Ягоды», и начинается, подобно фрагменту концовки эпизода о Шнайдере, так: «Много я видел человеческих смертей на Севере – пожалуй, слишком много для одного человека, но первую виденную смерть я запомнил ярче всего». Что же предшествовало этой «первой», казалось бы, такой житейской истории убийства из ревности следователем Штеменко секретарши начальника прииска? А предшествовало «обычное» лагерное житие: работали в ночную смену, солнца «не видели вовсе – мы приходили в бараки... и уходили из них затемно»; «мы видели на черном небе маленькую светло-серую луну, окруженную радужным нимбом, зажигавшимся в большие морозы». Зима со снежными заносами, с их расчисткой, «промороженные пайки хлеба», ночной обед в бараке. Возвращение ночью на обед, и вдруг около ног человека в военной форме «лежала навзничь женщина. Шубка ее была распахнута, пестрое платье измято. Около головы ее валялась скомканная черная шаль. Шаль была втоптана в снег, так же как и светлые волосы женщины, казавшиеся почти белыми в лунном свете». Далее в тексте этого рассказа – воспоминание о том, как эта женщина полгода назад, проходя мимо бригады, крикнула – «Скоро уже, ребята, скоро!» Она поняла состояние ожидания конца рабочего дня. Этот эпизод – как бы повтор воспоминания о том, что описано в новелле «Дождь», где встреча с этой женщиной – тоже воспоминание. Это воспоминание под холодными плетями воды, опускавшимися на спины, в условиях невозможности выйти из тесного шурфа, в котором намокла вся одежда, на фоне другого воспоминания – о неудачной попытке сломать ногу с помощью выкайленного огромного камня. И под шум беспрестанно лившегося дождя: «Я вспомнил женщину, которая вчера прошла мимо нас по тропинке, не обращая внимания на окрики конвоя. Мы приветствовали ее – первая женщина, увиденная нами за три года. Она помахала нам рукой, показала на небо, куда-то в угол небосвода, и крикнула: «Скоро, ребята, скоро!» Простая женщина, бывшая или сущая проститутка, «по-своему повторила гетевские слова о горных вершинах». В «Первой смерти» она не названа проституткой, а Анной Павловной. В «Дожде» эта женщина – как бы контраст по сравнению с тем, о чем говорится до этого воспоминания и после него. Шорох дождя – фон для мыслей о ее «мудрости, о ее великом сердце». Возвращение к реальности – возвращение к серой, «дьявольской гармонии», к попытке агронома Розовского выскочить из шурфа, чтобы быть застреленным конвоиром. В «Первой смерти» это воспоминание заставляет действовать – еще сильнее скручивать руки следователю-убийце. Изменяется, таким образом, не столько сам вводимый текст (хотя о мертвой женщине говорится уже не как о проститутке, а как о хорошо знакомой и любимой всеми Анне Павловне), сколько трансформируется смысловая акцептация всего целостного текста, который приобретает неожиданную лирико-трогательную тональность человеческого участия, сопереживания той женщине, которая когда-то поняла своим сердцем их безысходную тоску и предельную изнуренность. [11. С. 34].
      Описанный в документально-очерковом повествовании «Зеленый прокурор» побег, возглавляемый бывшим подполковником Яновским, содержит некоторые фабульные узлы, легшие в основу блистательной новеллы «Последний бой майора Пугачева» (написаны почти одновременно – в 1959 г.). Но в «Последнем бое майора Пугачева» все сосредоточено на идее свободы и братства, свободы даже в смерти, братства друг с другом и со своим командиром. Перед смертью Пугачев осознает, что это были лучшие люди его жизни. В новелле – взаимопонимание с природой (с тайгой, ручьем, медвежьей тропой), выписанной мастерскими штрихами. В эпизоде «Зеленого прокурора», рассказывающем о Яновском, ничего этого нет, пожалуй, лишь бледно-сиреневая полярная ночь «со странным бессолнечным светом, когда у деревьев нет теней», заставляет вспомнить строчки из «Зеленого прокурора»: «начались белые, бледно-сиреневые ночи...» Нет в «Зеленом прокуроре» этого страстного желания, если не уйти, то умереть на свободе. У Яновского определенный план и его неосуществление – как документальное свидетельство, тогда как «Последний бой майора Пугачева» – целостное художественное произведение экзистенциально-метафизического, лирико-медитативного и мифолого-событийного планов. 
      Упомянутый в одном из рассказов «медведеобразный, голубоглазый, бывший чекист, который бросается на решетку тюремного окна с криком «На волю! На волю!» – становится сюжетным ядром такого шедевра, как «Первый чекист», осененного символом креста [10. С. 63]. 
      «Курсы» – автобиографическая повесть о фельдшерских курсах, их слушателях и лекторах дала укрупненных, приближенных к читателю персонажей, обозначение которых вынесено в названия новелл: «Вейсманист» (1964), «Начальник больницы» (1964), «Александр Гогоберидзе» (1970-71 гг.), что может стать предметом специального рассмотрения. 
      Особую группу наращивания, обогащения и варьирования смыслов представляют такие «персонажные» деревья, как стланик и лиственница, без которых «колымская серия» непредставима. Это набегание и мерцание смыслов-символов, образных тонов и обертонов, при структурной организации, характерной и для «персонализованных» животных и тем более для людей-персонажей: от эпизодического текстового отрывка к специально посвященному лиственнице или стланику рассказу: от «Канта» к «Стланику», от «Сухим пайком» – к «Воскрешению лиственницы»8. 
      Выше мы рассматривали повторы персонажно-ситуативные, захватывающие пространство двух или трех отграниченных текстов, имеющих начало и конец. Теперь стоит хотя бы кратко обозначить те повторы, которые пронизывают «Колымские рассказы» как единый Текст: это мотивы, метафоры, символы, ключевые слова.
[3. С. 87. ]. 
      Отметим мотив судьбы и абсурда. С первым связаны такие ключевые слова, как «навсегда», «навеки», со вторым – «смещение масштабов». «Судьба» как бы выстраивает в колонку синонимы и антонимы, ее смыслы – накапливание представлений человека, идущих из древности, из мифологии и проверенных опытом Колымы. Она архаична. «Абсурд» – одно из центральных понятий экзистенциализма. В перекрещивании «судьбы» и «абсурда» – совмещение архаико-мифологической вертикали и историко-метафизической горизонтали. В судьбе – переход смыслов ценностно-значимых в негативные или их взаимопереход. «Абсурд» – средоточие отрицательных смыслов преимущественно. «Судьба» – символ чужой, неустранимой воли. В подчиненности ей – притупление чувств, спокойствие, равнодушие. Лагерная судьба, как это ни парадоксально, согласуется с волей древних: «Всякое вмешательство в судьбу, в волю богов было неприличным, противоречило кодексам лагерного поведения». Так судьба приобретает смысл иррационального бреда и может сомкнуться с абсурдом. С такой судьбой связана трагическая игра, так как ставка в этой игре – жизнь: возникает образ кошки, играющей с мышкой. Игра у Шаламова от конкретного ее проявления («спички», домино, шахматы, карты) подымается в сферу запредельного, сверхчувственного, метафизического смысла. Спасти от ее цепких когтей может только случай, вырваться из объятий судьбы-кошки трудно, почти невозможно. Выделим еще одни смысл, который постоянно мерцает в парадигме судьбы: нельзя повторить чужую судьбу, если эта судьба даже близкого или почитаемого человека. То есть помимо общего потока судьбы, соотносимой с символом реки, – есть судьба притоков, многочисленных ручейков, в которых осуществляются неповторимые, индивидуальные судьбы. Можно ли довериться судьбе? Ведь она капризна. Надо уловить дыхание ветра судьбы, угадать, куда она поворачивает. Здесь поможет случай, неожиданный, парадоксальный. В судьбе есть общность страдания разных людей, и это их сближает: бывший твой начальник по лагерю или бывший следователь может оказаться на нарах рядом с тобой. Случай, соединивший бывших антиподов, может сделаться общей судьбой. Так всегдашнее противопоставление «фатума» (с мрачной эмоционально-эстетической окраской) пересекается со счастливой «фортуной», с неожиданным случаем удачи. 
      О символах, меняющих свою смысловую и эмоциональную тональность в зависимости от новой текстовой позиции, мы пытались писать ранее, а также о некоторых повторяющихся ключевых словах, о парадоксах, при повторении которых «бегут», «перетекают» смыслы [9. С. 213]
      В заключение хотелось бы обратить внимание на два пути изучения повторов: один назван Ю. М. Лотманом «пропповским», другой – «бахтинским». В первом методологическом подходе – совпадение кодов говорящего и слушающего, возведение к стандарту, к инварианту в культурах с доминирующим мифологическим сознанием. Хотя как тенденция он может в большей или меньшей степени проявляться в любой культуре. Второй подход – генерация новых смыслов, когда текст внутренне неоднороден.  [11. С. 23].

      Повторы В. Шаламова – это приведение читательской и исследовательской эстетической позиции или в сторону общего, панорамно единого Текста или в направлении текста неповторимого и законченного. При этом смысловые центры сдвигаются на периферию, а периферия – к ядру текста.

Заключение

Проза Варлама Шаламова – это «новая проза», отличающаяся от предыдущих работ писателей, так как нравственный аспект высвечен по-иному. Что делать, если сопротивляться уже не возможно? Как, с каких позиций оценивать того, кто лишь внешне напоминает человека? Самые страшные последствия сталинского ГУЛАГа – уничтожение личности, «расчеловечивание», истребление духовно-нравственного начала.

Как же лишается человек возможности быть человеком. Можно ли спасти сою душу под таким тяжёлым лагерным молохом?

В ходе работы удалось выявить некоторые особенности художественного стиля Варлама Шаламова:

1.      Писатель не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни;

2.       Варлам Шаламов определял «Колымские рассказы» как «новую прозу». Одним из основных свойств «новой прозы» Шаламов считал ее абсолютную достоверность и называл это «прозой, пережитой, как документ».

3.       Действие «Колымских рассказов» (это уже отмечали исследователи) происходит «здесь» и «сегодня». Перемещаясь в пространстве, заключенный фактически не меняет своего положения в лагерной системе координат;

4.      Каждое произведение «как бы устный рассказ»: речевой поток с повторами отдельных слов, фраз, мыслей, союзов, однотипных синтаксических конструкций, уточнения, дополнения разного рода, сравнений, метонимий;

5.      Повторы обогащают текст, генерируют новые, неожиданные смыслы и выполняют функцию одновременной универсализации и предельной конкретизации художественно воссоздаваемого миропорядка; создают особое шаламовское взаимопроникновение архаичного и современного, экзистенциального и социального, неизменного и «стрелы» времени, мифологемы и газетного репортажа.

6.      Постоянное существование героев Шаламова на границе жизни и смерти обусловило введение этого мотива в ткань рассказов. Узник ГУЛАГа – житель царства мёртвых, для которого прежняя жизнь по ту сторону границы. Посему уже привычное сравнение колымских лагерей с Тартаром, с кругами ада приобретают более широкое философское значение. Прорыв в прежнюю жизнь возможен лишь для того, за кем еще не захлопнулись ворота ада, кто в состоянии мыслить и чувствовать;

7.      Очень тесно связана мифологизация с фольклоризмом. Они подчеркивают, что «первая жизнь» нереальна, а «второй мир» - страшен, опасен, мертв;

8.      Этот мир абсурдного, перевернутого: типично олицетворение вещей и овеществление людей;

9.      Это антимир. Показательно, что при описании моментов обыкновенных, нормальных, привычных для любого человека, художник использует возвышенный, величественный тон. А о вещах страшных, но обыденных в лагере – спокойно, обыденно, чураясь патетики и не срываясь на крик, истерию. И именно эта тональность потрясает;

10.   Цвета, звуки, запахи дополняют невесёлую картину. Звуки, описываемые в рассказах, олицетворяют изнуряющую работу, болезни. Запахи неприятны, резки, пропитаны грязью, болезнями, нищетой, смертью. Доминирующий цвет – черный, его разбавляют красный, жёлтый, белый. Но вносят они только отрицательную энергетику. Лишь изредка желтый символизирует огнь, а, значит, жизнь. Приятные тона, запаха, звуки связаны лишь с созерцанием природы;

11.  Пейзажные зарисовки очень редки, но символичны. Жизнь людей очень похожа на жизнь природы, животных. Они подсказывают нам, что человек, находящийся в гармонии с природой, черпает силы для дальнейшей борьбы за жизнь. Часто мир природы и мир ГУЛАГа параллельны.

Таким образом, «новая проза»  на только дает правдивое и честное представление о трагических страницах отечественной истории, но и буквально заставляет прочувствовать страшную реальность ГУЛАГа, пройти вместе с героями все круги ада.

Перемолотый зубьями лагерной машины, Варлам Шаламов сумел через искусство подняться и победить в себе растоптанного человека. Только поэтому его творчество с годами не потускнело и оказалось долговечным. Добро и надежда, красота и искусство - вот то главное, что ведет Человека, во что верил Варлам Шаламов, что спасло его в гулаговском аду.

 


Список использованной литературы

1.      Благов Д. А. Солженицын и духовная миссия писателя, В неавторизованном издании: Солженицын А. Собр. соч.-М.: 1970. Т. 6

2.      Волкова Е. В. «Лиловый мед» Варлама Шаламова. («Ключевые слова-символы «Колымских тетрадей»: белизна, камень, нагота, земля, гора, бумага// Вопросы философии. 1996, №11.

3.      Волкова Е. В. Трагический парадокс Варлама Шаламова – М.: 1985.

4.      Волкова Е. В. «Лиловый мед» Варлама Шаламова. («Ключевые слова-символы «Колымских тетрадей»: белизна, камень, нагота, земля, гора, бумага// Вопросы философии. 1996, №11.

5.      Жигулина А. «Трудная тема, а надо писать» // Книжное обозрение. 1988. 19 августа. № 34.

6.     Жигулин А. Соловецкая чайка. – М.: 1954.

7.      Запись Шаламова. См.: Письма А. Солженицыну // Шаламовский сборник. Вологда, 1994. Вып. 1.

8.      Колымские рассказы. - М.: Эксмо, 2005. - 656 с.
Содерж: О прозе; Четвертая Вологда; Вишера; Колымские рассказы; Левый берег; Артист лопаты; Воскрешение лиственницы.

9.      Лотман Ю. М. Структура художественного текста. – М.: 1979.

10.  Михайлик Е. Варлам Шаламов: рассказ «Ягоды». Пример деструктивной прозы// IV Международные шаламовские чтения.

11.   Михайлова О. Воспоминания. //Литературная Россия. -2002.

12.  Несколько моих жизней: Проза. Поэзия. Эссе / [Сост., примеч. И. П. Сиротинской]- М.: Республика, 1996

13.   Сиротинская  И. О Варламе Шаламове // Литературное обозрение, 1990, №10 Солженицын А. Бодался теленок с дубом. – М.: 1994.

14.  Шаламов В. Колымские тетради.- М.: 1994. С. 109.

15.  Шаламов В. Стихотворения.- М.: 1988.

16.  Шаламов В. Поэт изнутри (Секреты стихов ) // Несколько моих жизней. -М.: 1996.

Просмотрено: 0%
Просмотрено: 0%
Скачать материал
Скачать материал
Скачать материал

Найдите материал к любому уроку, указав свой предмет (категорию), класс, учебник и тему:

5 891 467 материалов в базе

Материал подходит для УМК

Скачать материал

Другие материалы

Конспект урока по литературе Гордость Н.С.Лескова за народ в сказе «Левша».
  • Учебник: «Литература (в 2 частях)», Полухина В.П., Коровина В.Я., Журавлёв В.П. и др. / Под ред. Коровиной В.Я.
  • Тема: «Левша». Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе
  • 22.03.2022
  • 63
  • 0
«Литература (в 2 частях)», Полухина В.П., Коровина В.Я., Журавлёв В.П. и др. / Под ред. Коровиной В.Я.
Урок «Мы в ответе за жизнь наших близких» по рассказу К. Г. Паустовского «Телеграмма»
  • Учебник: «Русская литература. Учебное пособие для 7 класса учреждений общего среднего образования с белорусским и русским языками обучения (в 2 частях)», С. Н. Захарова, Л. К. Петровская
  • Тема: Литературное произведение как художественная целостность
  • 22.03.2022
  • 56
  • 0
«Русская литература. Учебное пособие для 7 класса учреждений общего среднего образования с белорусским и русским языками обучения (в 2 частях)», С. Н. Захарова, Л. К. Петровская

Вам будут интересны эти курсы:

Оставьте свой комментарий

Авторизуйтесь, чтобы задавать вопросы.

  • Скачать материал
    • 22.03.2022 691
    • DOCX 79.4 кбайт
    • Оцените материал:
  • Настоящий материал опубликован пользователем Широкова Анна Викторовна. Инфоурок является информационным посредником и предоставляет пользователям возможность размещать на сайте методические материалы. Всю ответственность за опубликованные материалы, содержащиеся в них сведения, а также за соблюдение авторских прав несут пользователи, загрузившие материал на сайт

    Если Вы считаете, что материал нарушает авторские права либо по каким-то другим причинам должен быть удален с сайта, Вы можете оставить жалобу на материал.

    Пожаловаться на материал
  • Автор материала

    Широкова Анна Викторовна
    Широкова Анна Викторовна
    • На сайте: 5 лет и 7 месяцев
    • Подписчики: 0
    • Всего просмотров: 22214
    • Всего материалов: 22

Ваша скидка на курсы

40%
Скидка для нового слушателя. Войдите на сайт, чтобы применить скидку к любому курсу
Курсы со скидкой