Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Инфоурок / Русский язык и литература / Другие методич. материалы / Материал к уроку "Два образа - два пути развития России"
ВНИМАНИЮ ВСЕХ УЧИТЕЛЕЙ: согласно Федеральному закону № 313-ФЗ все педагоги должны пройти обучение навыкам оказания первой помощи.

Дистанционный курс "Оказание первой помощи детям и взрослым" от проекта "Инфоурок" даёт Вам возможность привести свои знания в соответствие с требованиями закона и получить удостоверение о повышении квалификации установленного образца (180 часов). Начало обучения новой группы: 24 мая.

Подать заявку на курс
  • Русский язык и литература

Материал к уроку "Два образа - два пути развития России"

Выбранный для просмотра документ Л 10. 38.docx

библиотека
материалов

hello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifhello_html_m2a7690f7.gifТехнологическая карта урока

Преподаватель: Широкая Е.Н.

Учебная дисциплина: литература

Курс: 10В, Г, Д

Тема урока: Обломов и Штольц. Дружба-противостояние.

Тип урока: комбинированный

Номер урока в КТП: 38

1. Программы для общеобразовательных учреждений под редакцией В.В.Аганесова, А.Н.Архангельского

2. УМК: Литература. 10 класс. Углубленный уровень: в 2ч. / под ред. А.Н.Архангельского. – 2 –е изд., стереотип. – М.: Дрофа, 2014 год

Цель

Определить особенности характера и мировоззрения Штольца, сопоставить с Обломовым

Задачи

Когнитивные:

Формировать умения самостоятельной работы с текстом: анализ ключевых эпизодов, сравнительная характеристика героев.

Операциональные:

Воспитательное значение жизненной философии Штольца: раскрытие внутреннего потенциала человека, стремление к самосовершенствованию, духовной и физической динамики.

Аксиологические:

Воспитывать интерес к художественной литературе

УУД

Личностные:

Развивать умение взаимообщения, взаимовыручки

Регулятивные:

выбирать действия в соответствии с поставленной задачей.

Коммуникативные:

уметь ставить вопросы и обращаться за помощью к учебной литературе.

Познавательные:

умение видеть в произведениях важнейшие идейно-нравственные проблемы литературы, уметь искать и выделять необходимую информацию из учебника; определять понятия, создавать обобщения, устанавливать аналогии.

Планируемые результаты

Предметные:

Научиться определять свой уровень литературного развития

Личностные:

Формирование «стартовой» мотивации к обучению, самосовершенствованию

Метапредметные:

умение находить взаимосвязи русской литературы с культурой и историей России и мира.

Элементы технологий


Технологии педагогики сотрудничества, личностно-ориентированного обучения, ИКТ, здоровьесбережения.

Формы работы

Ф - фронтальная, И - индивидуальная, П - парная, Г - групповая



Ход урока

Эпиграфы к уроку:


Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова.

И.С.Тургенев.

Я не могу мыслить и жить иначе, как с верою в то, что все наши русские (…) будут образованы, очеловечены, счастливы.

Ф.М.Достоевский.

Русский народ – прежде всего народ чувства, и главный его творческий акт – акт сердца.

И.А.Ильин.

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить;

У ней особенная стать –

В Россию можно только верить.

Ф.И.Тютчев.

Ход урока.


  1. Вступительное слово учителя.

Наш сегодняшний урок будет посвящён двум персонажам романа И.А. Гончарова "Обломов" – это сам Илья Ильич и его друг детства Андрей Штольц. Давайте вместе подумаем и решим, что нам предстоит исследовать в ходе сегодняшнего урока. Ведь он заявлен как урок-исследование. Еще на первом вводном уроке в 10 классе мы говорили, что спецификой литературы 19 века считаются поднимаемые в ней вопросы философского характера. Конечно, время выхода романа -1859 год - во многом объясняет значимые для автора проблемы.

Попробуйте сформулировать те философские вопросы, над которыми размышляет Гончаров в своем произведении.

Среди вариантов ответов могут прозвучать:

- В чем смысл жизни человека, для чего он приходит в этот мир?

- Что такое идеальная жизнь и идеальный человек?

- Может ли любовь изменить человека?

Конечно, все это правильно. Но все-таки еще раз хочу обратить ваше внимание на год написания романа. Россия на пороге великих перемен, вопрос об отмене крепостного права стоит как никогда остро. Что принесет она России? Пойдет ли страна по западному пути или крепостничество – особый ее путь? Конечно, два главных героя – Обломов и Штольц – занимают основное место в развитии сюжета. Но есть и третий образ – образ России. «Как мы будем жить в России?» - этот вопрос, по-моему, и по сей день не потерял своей актуальности. Сегодня мы и попробуем увидеть, не просто двух разных героев, а два возможных пути России.


  1. Аналитическая беседа.

- Каким же образом Гончаров в своем романе показывает особенности двух разных национальных характеров? (Наделяя особыми чертами героев – Обломова и Штольца).

- Давайте попробуем определить специфику характера и образа жизни этих персонажей, посмотрим, какими увидели этих героев мы, современные читатели.

План работы:

  1. Образ Штольца в романе: семья, воспитание, образование, портретные особенности, образ жизни, ценностные ориентиры (ч.2, главы 1 – 4)

  2. Выстроить и записать цепочку ключевых слов, раскрывающих характер Штольца, Обломова (проверка домашнего задания)

  3. Сопоставить характер Штольца с характером Обломова.









Обломов

Штольц

«Тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины»

«Он весь составлен из костей, мускулов и нервов… он худощав…кость да мускулы, но ни признака жирной округлости»

«Лежание у Ильи Ильича…было его нормальным состоянием»

«Он беспрестанно в движении…»

«Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире»

«Больше всего он боялся воображения…Он боялся всякой мечты»

«Вот-вот стремление осуществится, обратится в подвиг. Но…промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе…» покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе…»

«Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей… он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды…»

Обломов: Штольц:


Покой (апатия)

«…он беспрестанно в движении…»







«равновесие практических сторон с тонкими потребностями духа»

Сон (бездействие)





«он боялся всякой мечты,…хотел видеть идеал бытия и стремления человека в строгом понимании и отправлении жизни»



Мечта – «скорлупа, самообман»








Страх перед обстоятельствами





«причину всякого страдания приписывал себе»






Бесцельность существования





«Выше всего ставил настойчивость в достижении целей»










Труд - наказание



«Труд – образ, стихия, содержание, цель жизни»










4. Сделать вывод о том, на каких уровнях, в каких деталях раскрывается

антитеза между Обломовым и Штольцем.


Слово учителя: Для ответа на вопрос " Андрей Штольц – антипод или двойник Ильи Обломова?" нам необходимо сформулировать критерии, по которым мы будем сопоставлять или противопоставлять персонажей, и дать значение слов "антипод" и "двойник". Начнём с определения терминов. (Реализация домашнего задания.)

Слово учащихся: Антипод – (греч. antipodes - обращенные ногами к ногам). 1. только мн. Обитатели двух противоположных пунктов земли, двух противоположных концов одного из диаметров земного шара (геогр.). 2. кому-чему или кого-чего. Человек противоположных свойств, вкусов или убеждений (книжн.). Он – совершенный его антипод или он совершенный антипод ему.

Двойник – человек, имеющий полное сходство с другим (и о мужчине и о женщине).

(работа с таблицей. Приложение 1)

5. Антагонизм жизненных воззрений героев.

(Спор Обломова и Штольца - ч. 2 глава 9).

Проблемные вопросы:

1. Не слишком ли положителен в своих воззрениях Штольц?

2. А может быть, Обломов прав: люди, ищущие смысл в светской жизни – мертвецы, такая жизнь – бесполезная суета. Чем он, лежащий на диване, хуже?!

3. Поэтическое восприятие жизни Обломова – это утонченность души героя, «тонкая поэтическая натура» или способ спрятаться от реальности?

4. Сила и слабость характеров Обломова и Штольца: герой и обстоятельства, ложный и позитивный смысл существования?


Итог: Оцените критически жизненное восприятие Обломова / Штольца. Чью позицию ты считаешь приемлемой для себя? Аргументируй. Какие ценностные установки (кого из героев) ты возьмешь в свой жизненный багаж?


- Являются ли образы этих персонажей набором типичных черт двух национальностей? (Нет, Штольц и Обломов – настоящие люди, воплощающие общечеловеческие стремления. Герои наделены только самыми существенными чертами национального характера.)

- Почему автор так тесно переплетает судьбы Обломова и Штольца? (Они необходимы для раскрытия как национальных типов, так и образов, представлений и подходов к решению общечеловеческих проблем. Это образы-контрасты, которые дополняют друг друга).

- В каждом из этих героев, конечно, есть положительные моменты. Мы их подчеркнули в «визитных карточках». Давайте вспомним финал жизни обоих героев, он тоже показателен. (Обломов не смог сделать счастливой Ольгу. Он не взял на себя ответственность за воспитание сына и перепоручил его Штольцу. Он не смог спасти от разорения и гибели родительский дом, и это тоже передоверил Штольцу. Он не сумел продлить счастье Агафьи Матвеевны.

Штольц в конце романа имеет счастливую семью, воспитывает сына Ильи Ильича, в конце концов, доносит до читателей всю историю.)

- Почему же и тот, и другой путь заходит в тупик?


  1. Подведение итогов. Выводы.

Слово учителя:

Два образа, два пути России… А какой же путь, на ваш взгляд, выбирает автор? (Выслушиваются варианты ответов детей)

Конечно, если совместить лучшие черты обоих героев, получился бы совершенный человек. Но это невозможно. Люди всегда стремились к гармонии, но… человек есть таков, как есть. Возможно обогащение, развитие способностей, но соединение противоположных черт невозможно. Так, наверное, нельзя и искусственно вывести «правильный» путь развития государства, хотя некоторые современники Гончарова именно это прочитали в его романе и стали ратовать за «европеизацию» России.

Мы с вами в 21 веке видим современных Штольцев – людей деловых, активных, практичных, умеющий и желающих «делать деньги». Так об этом мечтал Гончаров?

Конечно, нет! Он, как и многие гениальные люди хотел показать нам не точное направление, не банальную схему развития государства, а менталитет русского человека.

Давайте обратимся к эпиграфам, записанным на доске. Как вы думаете, какая общая мысль так или иначе звучит во всех этих словах? (Выслушиваются варианты ответов). Общая мысль – это вера в свою страну, в свой народ.


  1. Домашнее задание:



 Критерии

Илья Обломов

Андрей Штольц

Описание внешности



Происхождение



Воспитание и образование



Цели приезда в Петербург



Образ жизни



Идеал (норма) жизни



Испытание любовью



Итог жизни





Выбранный для просмотра документ ЧАСТЬ ВТОРАЯ.docx

библиотека
материалов

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Штольц был немец только вполовину, по отцу; мать его была русская; веру он исповедовал православную; природная речь его была русская: он учился ей у матери и из книг, в университетской аудитории и в играх с деревенскими мальчишками, в толках с их отцами и на московских базарах. Немецкий же язык он наследовал от отца да из книг.

В селе Верхлёве, где отец его был управляющим, Штольц вырос и воспитывался. С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, а с матерью читал священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам же «Телемака».

Оторвавшись от указки, бежал разорять птичьи гнезда с мальчишками, и нередко, среди класса или за молитвой, из кармана его раздавался писк галчат.

Бывало и то, что отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы раздается шум, крики, и целая толпа людей врывается в дом.

Что такое? — спрашивает испуганная мать.

Верно, опять Андрея ведут, — хладнокровно говорит отец.

Двери распахиваются, и толпа мужиков, баб, мальчишек вторгается в сад. В самом деле, привели Андрея — но в каком виде: без сапог, с разорванным платьем и с разбитым носом или у него самого, или у другого мальчишки.

Мать всегда с беспокойством смотрела, как Андрюша исчезал из дома на полсутки, и если б только не положительное запрещение отца мешать ему, она бы держала его возле себя.

Она его обмоет, переменит белье, платье, и Андрюша полсутки ходит таким чистеньким, благовоспитанным мальчиком, а к вечеру, иногда и к утру, опять его кто-нибудь притащит выпачканного, растрепанного, неузнаваемого, или мужики привезут на возу с сеном, или, наконец, с рыбаками приедет он на лодке, заснувши на неводу.

Мать в слезы, а отец ничего, еще смеется.

Добрый бурш будет, добрый бурш! — скажет иногда.

Помилуй, Иван Богданыч, — жаловалась она, — не проходит дня, чтоб он без синего пятна воротился, а намедни нос до крови разбил.

Что за ребенок, если ни разу носу себе или другому не разбил? — говорил отец со смехом.

Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцем: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.

Однажды он пропал уже на неделю: мать выплакала глаза, а отец ничего — ходит по саду да курит.

Вот если б Обломова сын пропал, — сказал он на предложение жены поехать поискать Андрея, — так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О, добрый бурш!

На другой день Андрея нашли преспокойно спящего в своей постели, а под кроватью лежало чье-то ружье и фунт пороху и дроби.

Где ты пропадал? Где взял ружье? — засыпала мать вопросами. — Что ж молчишь?

Так! — только и было ответа.

Отец спросил: готов ли у него перевод из Корнелия Непота на немецкий язык.

Нет, — отвечал он.

Отец взял его одной рукой за воротник, вывел за ворота, надел ему на голову фуражку и ногой толкнул сзади так, что сшиб с ног.

Ступай, откуда пришел, — прибавил он, — и приходи опять с переводом вместо одной двух глав, а матери выучи роль из французской комедии, что она задала: без этого не показывайся!

Андрей воротился через неделю и принес и перевод и выучил роль.

Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.

Четырнадцати-пятнадцати лет мальчик отправлялся частенько один, в тележке или верхом, с сумкой у седла, с поручениями от отца в город, и никогда не случалось, чтоб он забыл что-нибудь, переиначил, недоглядел, дал промах.

Recht gut, mein lieber Junge!4 — говорил отец, выслушав отчет, и, трепля его широкой ладонью по плечу, давал два-три рубля, смотря по важности поручения.

Мать после долго отмывает копоть, грязь, глину и сало с Андрюши.

Ей не совсем нравилось это трудовое, практическое воспитание. Она боялась, что сын ее сделается таким же немецким бюргером, из каких вышел отец. На всю немецкую нацию она смотрела как на толпу патентованных мещан, не любила грубости, самостоятельности и кичливости, с какими немецкая масса предъявляет везде свои тысячелетием выработанные бюргерские права, как корова носит свои рога, не умея кстати их спрятать.

На ее взгляд, во всей немецкой нации не было и не могло быть ни одного джентльмена. Она в немецком характере не замечала никакой мягкости, деликатности, снисхождения, ничего того, что делает жизнь так приятною в хорошем свете, с чем можно обойти какое-нибудь правило, нарушить общий обычай, не подчиниться уставу.

Нет, так и ломят эти невежи, так и напирают на то, что у них положено, что заберут себе в голову, готовы хоть стену пробить лбом, лишь бы поступить по правилам.

Она жила гувернанткой в богатом доме и имела случай быть за границей, проехала всю Германию и смешала всех немцев в одну толпу курящих коротенькие трубки и поплевывающих сквозь зубы приказчиков, мастеровых, купцов, прямых как палка офицеров с солдатскими и чиновников с будничными лицами, способных только на черную работу, на труженическое добывание денег, на пошлый порядок, скучную правильность жизни и педантическое отправление обязанностей, — всех этих бюргеров с угловатыми манерами, с большими грубыми руками, с мещанской свежестью в лице и с грубой речью.

«Как ни наряди немца, — думала она, — какую тонкую и белую рубашку он ни наденет, пусть обуется в лакированные сапоги, даже наденет желтые перчатки, а всё он скроен как будто из сапожной кожи; из-под белых манжет всё торчат жесткие и красноватые руки, и из-под изящного костюма выглядывает если не булочник, так буфетчик. Эти жесткие руки так и просятся приняться за шило или много-много — что за смычок в оркестре».

А в сыне ей мерещился идеал барина, хотя выскочки, из черного тела, от отца бюргера, но все-таки сына русской дворянки, все-таки беленького, прекрасно сложенного мальчика, с такими маленькими руками и ногами, с чистым лицом, с ясным, бойким взглядом, такого, на каких она нагляделась в русском богатом доме, и тоже за границею, конечно не у немцев.

И вдруг он будет чуть не сам ворочать жернова на мельнице, возвращаться домой с фабрик и полей, как отец его: в сале, в навозе, с красно-грязными, загрубевшими руками, с волчьим аппетитом!

Она бросалась стричь Андрюше ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки; заказывала в городе курточки; учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца, пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю...

И вся эта перспектива должна сокрушиться от щелканья счетов, от разбиранья замасленных расписок мужиков, от обращения с фабричными!

Она возненавидела даже тележку, на которой Андрюша ездил в город, и клеенчатый плащ, который подарил ему отец, и замшевые зеленые перчатки — все грубые атрибуты трудовой жизни.

На беду, Андрюша отлично учился, и отец сделал его репетитором в своем маленьком пансионе.

Ну, пусть бы так; но он положил ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки: по десяти рублей в месяц, и заставлял его расписываться в книге.

Утешься, добрая мать: твой сын вырос на русской почве — не в будничной толпе с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго; там барин не встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.

Да и в самом Верхлёве стоит, хотя большую часть года пустой, запертый дом, но туда частенько забирается шаловливый мальчик, и там видит он длинные залы и галереи, темные портреты на стенах, не с грубой свежестью, не с жесткими большими руками, — видит томные голубые глаза, волосы под пудрой, белые, изнеженные лица, полные груди, нежные с синими жилками руки в трепещущих манжетах, гордо положенные на эфес шпаги; видит ряд благородно-бесполезно в неге протекших поколений, в парче, бархате и кружевах.

Он в лицах проходит историю славных времен, битв, имен; читает там повесть о старине, не такую, какую рассказывал ему сто раз, поплевывая, за трубкой, отец о жизни в Саксонии между брюквой и картофелем, между рынком и огородом...

Года в три раз этот замок вдруг наполнялся народом, кипел жизнью, праздниками, балами; в длинных галереях сияли по ночам огни.

Приезжали князь и княгиня с семейством: князь — седой старик с выцветшим пергаментным лицом, тусклыми навыкате глазами и большим плешивым лбом, с тремя звездами, с золотой табакеркой, с тростью с яхонтовым набалдашником, в бархатных сапогах; княгиня — величественная красотой, ростом и объемом женщина, к которой, кажется, никогда никто не подходил близко, не обнял, не поцеловал ее, даже сам князь, хотя у ней было пятеро детей.

Она казалась выше того мира, в который нисходила в три года раз; ни с кем не говорила, никуда не выезжала, а сидела в угольной зеленой комнате с тремя старушками, да через сад, пешком, по крытой галерее, ходила в церковь и садилась на стул за ширмы.

Зато в доме кроме князя и княгини был целый такой веселый и живой мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими смотрел вдруг в три или четыре разные сферы, бойким умом жадно и бессознательно наблюдал типы этой разнородной толпы, как пестрые явления маскарада.

Тут были князья Пьер и Мишель, из которых первый тотчас преподал Андрюше, как бьют зорю в кавалерии и пехоте, какие сабли и шпоры гусарские и какие драгунские, каких мастей лошади в каждом полку и куда непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться.

Другой, Мишель, только лишь познакомился с Андрюшей, как поставил его в позицию и начал выделывать удивительные штуки кулаками, попадая ими Андрюше то в нос, то в брюхо, потом сказал, что это английская драка.

Дня через три Андрей, на основании только деревенской свежести и с помощью мускулистых рук, разбил ему нос и по английскому, и по русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитет у обоих князей.

Были еще две княжны, девочки одиннадцати и двенадцати лет, высокенькие, стройные, нарядно одетые, ни с кем не говорившие, никому не кланявшиеся и боявшиеся мужиков.

Была их гувернантка, m-lle Ernestine, которая ходила пить кофе к матери Андрюши и научила делать ему кудри. Она иногда брала его голову, клала на колени и завивала в бумажки до сильной боли, потом брала белыми руками за обе щеки и целовала так ласково!

Потом был немец, который точил на станке табакерки и пуговицы, потом учитель музыки, который напивался от воскресенья до воскресенья, потом целая шайка горничных, наконец, стая собак и собачонок.

Всё это наполняло дом и деревню шумом, гамом, стуком, кликами и музыкой.

С одной стороны Обломовка, с другой — княжеский замок, с широким раздольем барской жизни, встретились с немецким элементом, и не вышло из Андрея ни доброго бурша, ни даже филистера.

Отец Андрюши был агроном, технолог, учитель. У отца своего, фермера, он взял практические уроки в агрономии, на саксонских фабриках изучил технологию, а в ближайшем университете, где было около сорока профессоров, получил призвание к преподаванию того, что кое-как успели ему растолковать сорок мудрецов.

Дальше он не пошел, а упрямо поворотил назад, решив, что надо делать дело, и возвратился к отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку и отпустил на все четыре стороны.

С тех пор Иван Богданович не видал ни родины, ни отца. Шесть лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать лет живет в России и благословляет свою судьбу.

Он был в университете и решил, что сын его должен быть также там, — нужды нет, что это будет уже не немецкий университет, нужды нет, что университет русский должен будет произвести переворот в жизни его сына и далеко отвести от той колеи, которую мысленно проложил отец в жизни сына.

А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда и продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.

Впрочем, он не был педант в этом случае и не стал бы настаивать на своем; он только не умел бы начертать в своем уме другой дороги сыну.

Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и прожил месяца три дома, отец сказал, что делать ему в Верхлёве больше нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора.

А отчего нужно ему в Петербург, почему не мог он остаться в Верхлёве и помогать управлять имением, — об этом старик не спрашивал себя; он только помнил, что когда он сам кончил курс ученья, то отец отослал его от себя.

И он отослал сына — таков обычай в Германии. Матери не было на свете, и противоречить было некому.

В день отъезда Иван Богданович дал сыну сто рублей ассигнациями.

Ты поедешь верхом до губернского города, — сказал он. — Там получи от Калинникова триста пятьдесят рублей, а лошадь оставь у него. Если ж его нет, продай лошадь; там скоро ярмарка: дадут четыреста рублей и не на охотника. До Москвы доехать тебе станет рублей сорок, оттуда в Петербург — семьдесят пять; останется довольно. Потом — как хочешь. Ты делал со мной дела, стало быть, знаешь, что у меня есть некоторый капитал; но ты прежде смерти моей на него не рассчитывай, а я, вероятно, еще проживу лет двадцать, разве только камень упадет на голову. Лампада горит ярко, и масла в ней много. Образован ты хорошо: перед тобой все карьеры открыты; можешь служить, торговать, хоть сочинять, пожалуй, — не знаю, что ты изберешь, к чему чувствуешь больше охоты...

Да я посмотрю, нельзя ли вдруг по всем, — сказал Андрей.

Отец захохотал изо всей мочи и начал трепать сына по плечу так, что и лошадь бы не выдержала. Андрей ничего.

Ну а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить — зайди к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. — Это... это (он хотел похвалить и не нашел слова)... Мы вместе из Саксонии пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу...

Не надо, не говори, — возразил Андрей, — я пойду к нему, когда у меня будет четырехэтажный дом, а теперь обойдусь без него...

Опять трепанье по плечу.

Андрей вспрыгнул на лошадь. У седла были привязаны две сумки: в одной лежал клеенчатый плащ и видны были толстые, подбитые гвоздями сапоги да несколько рубашек из верхлёвского полотна — вещи, купленные и взятые по настоянию отца; в другой лежал изящный фрак тонкого сукна, мохнатое пальто, дюжина тонких рубашек и ботинки, заказанные в Москве, в память наставлений матери.

Ну! — сказал отец.

Ну! — сказал сын.

Всё? — спросил отец.

Всё! — отвечал сын.

Они посмотрели друг на друга молча, как будто пронзали взглядом один другого насквозь.

Между тем около собралась кучка любопытных соседей посмотреть, с разинутыми ртами, как управляющий отпустит сына на чужую сторону.

Отец и сын пожали друг другу руки. Андрей поехал крупным шагом.

Каков щенок: ни слезинки! — говорили соседи. — Вон две вороны так и надседаются, каркают на заборе: накаркают они ему — погоди ужо!..

Да что ему вороны? Он на Ивана Купала по ночам в лесу один шатается: к ним, братцы, это не пристает. Русскому бы не сошло с рук!..

А старый-то нехристь хорош! — заметила одна мать. — Точно котенка выбросил на улицу: не обнял, не взвыл!

Стой! Стой, Андрей! — закричал старик.

Андрей остановил лошадь.

А! Заговорило, видно, ретивое! — сказали в толпе с одобрением.

Ну? — спросил Андрей.

Подпруга слаба, надо подтянуть.

Доеду до Шамшевки, сам поправлю. Время тратить нечего, надо засветло приехать.

Ну! — сказал, махнув рукой, отец.

Ну! — кивнув головой, повторил сын и, нагнувшись немного, только хотел пришпорить коня.

Ах вы, собаки, право, собаки! Словно чужие! — говорили соседи.

Но вдруг в толпе раздался громкий плач: какая-то женщина не выдержала.

Батюшка ты, светик! — приговаривала она, утирая концом головного платка глаза. — Сиротка бедный! Нет у тебя родимой матушки, некому благословить-то тебя... Дай хоть я перекрещу тебя, красавец мой!..

Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял старуху, потом хотел было ехать — и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его. В ее горячих словах послышался ему будто голос матери, возник на минуту ее нежный образ.

Он еще крепко обнял женщину, наскоро отер слезы и вскочил на лошадь. Он ударил ее по бокам и исчез в облаке пыли; за ним с двух сторон отчаянно бросились вдогонку три дворняжки и залились лаем.








ЧАСТЬ ВТОРАЯ

II

Штольц ровесник Обломову: и ему уже за тридцать лет. Он служил, вышел в отставку, занялся своими делами и в самом деле нажил дом и деньги. Он участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу.

Он беспрестанно в движении: понадобится обществу послать в Бельгию или Англию агента — посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею к делу — выбирают его. Между тем он ездит и в свет, и читает: когда он успевает — бог весть.

Он весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав; щек у него почти вовсе нет, то есть есть кость да мускул, но ни признака жирной округлости; цвет лица ровный, смугловатый и никакого румянца; глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные.

Движений лишних у него не было. Если он сидел, то сидел покойно, если же действовал, то употреблял столько мимики, сколько было нужно.

Как в организме нет у него ничего лишнего, так и в нравственных отправлениях своей жизни он искал равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа. Две стороны шли параллельно, перекрещиваясь и перевиваясь на пути, но никогда не запутываясь в тяжелые, неразрешаемые узлы.

Он шел твердо, бодро; жил по бюджету, стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца.

Кажется, и печалями, и радостями он управлял как движением рук, как шагами ног или как обращался с дурной и хорошей погодой.

Он распускал зонтик, пока шел дождь, то есть страдал, пока длилась скорбь, да и страдал без робкой покорности, а больше с досадой, с гордостью, и переносил терпеливо только потому, что причину всякого страдания приписывал самому себе, а не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь.

И радостью наслаждался, как сорванным по дороге цветком, пока он не увял в руках, не допивая чаши никогда до той капельки горечи, которая лежит в конце всякого наслаждения.

Простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь — вот что было его постоянною задачею, и, добираясь постепенно до ее решения, он понимал всю трудность ее и был внутренно горд и счастлив всякий раз, когда ему случалось заметить кривизну на своем пути и сделать прямой шаг.

«Мудрено и трудно жить просто!» — говорил он часто себе и торопливыми взглядами смотрел, где криво, где косо, где нить снурка жизни начинает завертываться в неправильный, сложный узел.

Больше всего он боялся воображения, этого двуличного спутника, с дружеским на одной и вражеским на другой стороне лицом, друга — чем меньше веришь ему, и врага — когда уснешь доверчиво под его сладкий шепот.

Он боялся всякой мечты или, если входил в ее область, то входил, как входят в грот с надписью ma solitude, mon hermitage, mon repos5, зная час и минуту, когда выйдешь оттуда.

Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе. То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман, то или другое отражение лучей и красок на сетке органа зрения или же, наконец, факт, до которого еще не дошла очередь опыта.

У него не было и того дилетантизма, который любит порыскать в области чудесного или подонкихотствовать в поле догадок и открытий за тысячу лет вперед. Он упрямо останавливался у порога тайны, не обнаруживая ни веры ребенка, ни сомнения фата, а ожидал появления закона, а с ним и ключа к ней.

Так же тонко и осторожно, как за воображением, следил он за сердцем. Здесь, часто оступаясь, он должен был сознаваться, что сфера сердечных отправлений была еще terra incognita.

Он горячо благодарил судьбу, если в этой неведомой области удавалось ему заблаговременно различить нарумяненную ложь от бледной истины; уже не сетовал, когда от искусно прикрытого цветами обмана он оступался, а не падал, если только лихорадочно и усиленно билось сердце, и рад-радехонек был, если не обливалось оно кровью, если не выступал холодный пот на лбу и потом не ложилась надолго длинная тень на его жизнь.

Он считал себя счастливым уже и тем, что мог держаться на одной высоте и, скача на коньке чувства, не проскакать тонкой черты, отделяющей мир чувства от мира лжи и сантиментальности, мир истины от мира смешного, или, скача обратно, не заскакать на песчаную, сухую почву жесткости, умничанья, недоверия, мелочи, оскопления сердца.

Он и среди увлечения чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтоб в случае крайности рвануться и быть свободным. Он не ослеплялся красотой и потому не забывал, не унижал достоинства мужчины, не был рабом, «не лежал у ног» красавиц, хотя не испытывал огненных радостей.

У него не было идолов, зато он сохранил силу души, крепость тела, зато он был целомудренно-горд; от него веяло какою-то свежестью и силой, перед которой невольно смущались и незастенчивые женщины.

Он знал цену этим редким и дорогим свойствам и так скупо тратил их, что его звали эгоистом, бесчувственным. Удержанность его от порывов, уменье не выйти из границ естественного, свободного состояния духа клеймили укором и тут же оправдывали, иногда с завистью и удивлением, другого, который со всего размаха летел в болото и разбивал свое и чужое существование.

Страсти, страсти всё оправдывают, — говорили вокруг него, — а вы в своем эгоизме бережете только себя: посмотрим, для кого.

Для кого-нибудь да берегу, — говорил он задумчиво, как будто глядя вдаль, и продолжал не верить в поэзию страстей, не восхищался их бурными проявлениями и разрушительными следами, и всё хотел видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни.

И чем больше оспаривали его, тем глубже «коснел» он в своем упрямстве, впадал даже, по крайней мере в спорах, в пуританский фанатизм. Он говорил, что «нормальное назначение человека — прожить четыре времени года, то есть четыре возраста, без скачков и донести сосуд жизни до последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала в них». В заключение прибавлял, что он «был бы счастлив, если б удалось ему на себе оправдать свое убеждение, но что достичь этого он не надеется, потому что это очень трудно».

А сам всё шел да шел упрямо по избранной дороге. Не видали, чтоб он задумывался над чем-нибудь болезненно и мучительно; по-видимому, его не пожирали угрызения утомленного сердца; не болел он душой, не терялся никогда в сложных, трудных или новых обстоятельствах, а подходил к ним, как к бывшим знакомым, как будто он жил вторично, проходил знакомые места.

Что ни встречалось, он сейчас употреблял тот прием, какой был нужен для этого явления, как ключница сразу выберет из кучи висящих на поясе ключей тот именно, который нужен для той или другой двери.

Выше всего он ставил настойчивость в достижении целей: это было признаком характера в его глазах, и людям с этой настойчивостью он никогда не отказывал в уважении, как бы ни были неважны их цели.

Это люди! — говорил он.

Нужно ли прибавлять, что сам он шел к своей цели, отважно шагая через все преграды, и разве только тогда отказывался от задачи, когда на пути его возникала стена или отверзалась непроходимая бездна.

Но он неспособен был вооружиться той отвагой, которая, закрыв глаза, скакнет через бездну или бросится на стену на авось. Он измерит бездну или стену, и если нет верного средства одолеть, он отойдет, что бы там про него ни говорили.

Чтоб сложиться такому характеру, может быть, нужны были и такие смешанные элементы, из каких сложился Штольц. Деятели издавна отливались у нас в пять-шесть стереотипных форм, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали руку к общественной машине и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя ногу в оставленный предшественником след. Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие, широкие шаги, живые голоса... Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!

Как такой человек мог быть близок Обломову, в котором каждая черта, каждый шаг, всё существование было вопиющим протестом против жизни Штольца? Это, кажется, уже решенный вопрос, что противоположные крайности если не служат поводом к симпатии, как думали прежде, то никак не препятствуют ей.

Притом их связывало детство и школа — две сильные пружины, потом русские, добрые, жирные ласки, обильно расточаемые в семействе Обломова на немецкого мальчика, потом роль сильного, которую Штольц занимал при Обломове и в физическом, и в нравственном отношении, а наконец, и более всего, в основании натуры Обломова лежало чистое, светлое и доброе начало, исполненное глубокой симпатии ко всему, что хорошо и что только отверзалось и откликалось на зов этого простого, нехитрого, вечно доверчивого сердца.

Кто только случайно или умышленно заглядывал в эту светлую, детскую душу — будь он мрачен, зол, — он уже не мог отказать ему во взаимности или, если обстоятельства мешали сближению, то хоть в доброй и прочной памяти.

Андрей часто, отрываясь от дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на широком диване Обломова и в ленивой беседе отвести и успокоить встревоженную или усталую душу и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от красот южной природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком.






6


Выбранный для просмотра документ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.docx

библиотека
материалов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

V

Обломов, дворянин родом, коллежский секретарь чином, безвыездно живет двенадцатый год в Петербурге.

Сначала, при жизни родителей, жил потеснее, помещался в двух комнатах, довольствовался только вывезенным им из деревни слугой Захаром; но по смерти отца и матери он стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ, доставшихся ему в наследство в одной из отдаленных губерний, чуть не в Азии.

Он вместо пяти получал уже от семи до десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; тогда и жизнь его приняла другие, более широкие размеры. Он нанял квартиру побольше, прибавил к своему штату еще повара и завел было пару лошадей.

Тогда еще он был молод, и если нельзя сказать, чтоб он был жив, то по крайней мере живее, чем теперь; еще он был полон разных стремлений, всё чего-то надеялся, ждал многого и от судьбы, и от самого себя; всё готовился к поприщу, к роли — прежде всего, разумеется, в службе, что и было целью его приезда в Петербург. Потом он думал и о роли в обществе; наконец, в отдаленной перспективе, на повороте с юности к зрелым летам, воображению его мелькало и улыбалось семейное счастие.

Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился в жесткую бороду, лучи глаз сменились двумя тусклыми точками, талия округлилась, волосы стали немилосердно лезть, стукнуло тридцать лет, а он ни на шаг не подвинулся ни на каком поприще и всё еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.

Но он всё сбирался и готовился начать жизнь, всё рисовал в уме узор своей будущности; но с каждым мелькавшим над головой его годом должен был что-нибудь изменять и отбрасывать в этом узоре.

Жизнь в его глазах разделялась на две половины: одна состояла из труда и скуки — это у него были синонимы; другая — из покоя и мирного веселья. От этого главное поприще — служба на первых порах озадачила его самым неприятным образом.

Воспитанный в недрах провинции, среди кротких и теплых нравов и обычаев родины, переходя в течение двадцати лет из объятий в объятия родных, друзей и знакомых, он до того был проникнут семейным началом, что и будущая служба представлялась ему в виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья в тетрадку прихода и расхода, как делывал его отец.

Он полагал, что чиновники одного места составляют между собою дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях, что посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно, и что слякоть, жара или просто нерасположение всегда будут служить достаточными и законными предлогами к нехождению в должность.

Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть по крайней мере землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу, а землетрясений, как на грех, в Петербурге не бывает; наводнение, конечно, могло бы тоже служить преградой, но и то редко бывает.

Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное ивесьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, выписки, рыться в делах, писать тетради в два пальца толщиной, которые, точно на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем вся сила и есть, а кончив, забудут его и кидаются на третье — и конца этому никогда нет!

Раза два его поднимали ночью и заставляли писать записки, несколько раз добывали посредством курьера из гостей — всё по поводу этих же записок. Всё это навело на него страх и скуку великую. «Когда же жить? Когда жить?» — твердил он.

О начальнике он слыхал у себя дома, что это отец подчиненных, и потому составил себе самое смеющееся, самое семейное понятие об этом лице. Он его представлял себе чем-то вроде второго отца, который только и дышит тем, как бы за дело и не за дело, сплошь да рядом, награждать своих подчиненных и заботиться не только о их нуждах, но и об удовольствиях.

Илья Ильич думал, что начальник до того входит в положение своего подчиненного, что заботливо расспросит его: каково он почивал ночью, отчего у него мутные глаза и не болит ли голова?

Но он жестоко разочаровался в первый же день своей службы. С приездом начальника начиналась беготня, суета, все смущались, все сбивали друг друга с ног, иные обдергивались, опасаясь, что они не довольно хороши как есть, чтоб показаться начальнику.

Это происходило, как заметил Обломов впоследствии, оттого, что есть такие начальники, которые в испуганном до одурения лице подчиненного, выскочившего к ним навстречу, видят не только почтение к себе, но даже ревность, а иногда и способности к службе.

Илье Ильичу не нужно было пугаться так своего начальника, доброго и приятного в обхождении человека: он никогда никому дурного не сделал, подчиненные были как нельзя более довольны и не желали лучшего. Никто никогда не слыхал от него неприятного слова, ни крика, ни шуму; он никогда ничего не требует, а всё просит. Дело сделать — просит, в гости к себе — просит и под арест сесть — просит. Он никогда никому не сказал ты; всем вы: и одному чиновнику, и всем вместе.

Но все подчиненные чего-то робели в присутствии начальника; они на его ласковый вопрос отвечали не своим, а каким-то другим голосом, каким с прочими не говорили.

И Илья Ильич вдруг робел, сам не зная отчего, когда начальник входил в комнату, и у него стал пропадать свой голос и являлся какой-то другой, тоненький и гадкий, как скоро заговаривал с ним начальник.

Исстрадался Илья Ильич от страха и тоски на службе даже и при добром, снисходительном начальнике. Бог знает что сталось бы с ним, если б он попался к строгому и взыскательному!

Обломов прослужил кое-как года два; может быть, он дотянул бы и третий, до получения чина, но особенный случай заставил его ранее покинуть службу.

Он отправил однажды какую-то нужную бумагу вместо Астрахани в Архангельск. Дело объяснилось; стали отыскивать виноватого.

Все другие с любопытством ждали, как начальник позовет Обломова, как холодно и покойно спросит, он ли это отослал бумагу в Архангельск, и все недоумевали, каким голосом ответит ему Илья Ильич.

Некоторые полагали, что он вовсе не ответит: не сможет.

Глядя на других, Илья Ильич и сам перепугался, хотя и он, и все прочие знали, что начальник ограничится замечанием; но собственная совесть была гораздо строже выговора.

Обломов не дождался заслуженной кары, ушел домой и прислал медицинское свидетельство.

В этом свидетельстве сказано было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, с приложением своей печати, что коллежский секретарь Илья Обломов одержим отолщением сердца с расширением левого желудочка оного (hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а равно хроническою болью в печени (hepatitis), угрожающею опасным развитием здоровью и жизни больного, каковые припадки происходят, как надо полагать, от ежедневного хождения в должность. Посему, в предотвращение повторения и усиления болезненных припадков, я считаю за нужное прекратить на время г-ну Обломову хождение на службу и вообще предписываю воздержание от умственного занятия и всякой деятельности».

Но это помогло только на время: надо же было выздороветь, — а за этим в перспективе было опять ежедневное хождение в должность. Обломов не вынес и подал в отставку. Так кончилась — и потом уже не возобновлялась — его государственная деятельность.

Роль в обществе удалась было ему лучше.

В первые годы пребывания в Петербурге, в его ранние, молодые годы, покойные черты лица его оживлялись чаще, глаза подолгу сияли огнем жизни, из них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, как и все, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал.

Но это всё было давно, еще в ту нежную пору, когда человек во всяком другом человеке предполагает искреннего друга и влюбляется почти во всякую женщину и всякой готов предложить руку и сердце, что иным даже и удается совершить, часто к великому прискорбию потом на всю остальную жизнь.

В эти блаженные дни на долю Ильи Ильича тоже выпало немало мягких, бархатных, даже страстных взглядов из толпы красавиц, пропасть многообещающих улыбок, два-три непривилегированные поцелуя и еще больше дружеских рукопожатий, с болью до слез.

Впрочем, он никогда не отдавался в плен красавицам, никогда не был их рабом, даже очень прилежным поклонником, уже и потому, что к сближению с женщинами ведут большие хлопоты. Обломов больше ограничивался поклонением издали, на почтительном расстоянии.

Редко судьба сталкивала его с женщиною в обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и почесть себя влюбленным. От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.

Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок. Он с боязнью обходил таких дев. Душа его была еще чиста и девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась.

Илья Ильич еще холоднее простился с толпой друзей. Тотчас после первого письма старосты о недоимках и неурожае заменил он первого своего друга, повара, кухаркой, потом продал лошадей и, наконец, отпустил прочих «друзей».

Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым днем всё крепче и постояннее водворялся в своей квартире.

Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно снять галстух, расстегнуть жилет и где можно даже «поваляться» или соснуть часок.

Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться.

Вычитал он где-то, что только утренние испарения полезны, а вечерние вредны, и стал бояться сырости.

Несмотря на все эти причуды, другу его, Штольцу, удавалось вытаскивать его в люди; но Штольц часто отлучался из Петербурга в Москву, в Нижний, в Крым, а потом и за границу — и без него Обломов опять ввергался весь по уши в свое одиночество и уединение, из которого могло его вывести только что-нибудь необыкновенное, выходящее из ряда ежедневных явлений жизни; но подобного ничего не было и не предвиделось впереди.

Ко всему этому с летами возвратилась какая-то ребяческая робость, ожидание опасности и зла от всего, что не встречалось в сфере его ежедневного быта, — следствие отвычки от разнообразных внешних явлений.

Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней привык; не приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.

Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете.

В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют.

Не то на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его тишины или просто и сам не знал чего — у него побегут мурашки по телу. Он иногда боязливо косится на темный угол, ожидая, что воображение сыграет с ним штуку и покажет сверхъестественное явление.

Так разыгралась роль его в обществе. Лениво махнул он рукой на все юношеские обманувшие его или обманутые им надежды, все нежно-грустные, светлые воспоминания, от которых у иных и под старость бьется сердце.



VI

Что ж он делал дома? Читал? Писал? Учился?

Да: если попадется под руки книга, газета, он ее прочтет.

Услышит о каком-нибудь замечательном произведении — у него явится позыв познакомиться с ним: он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее, у него начнет формироваться идея о предмете; еще шаг — и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, глядя апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.

Охлаждение овладевало им еще быстрее, нежели увлечение: он уже никогда не возвращался к покинутой книге.

Между тем он учился, как и другие, как все, то есть до пятнадцати лет в пансионе; потом старики Обломовы, после долгой борьбы, решились послать Илюшу в Москву, где он волей-неволей проследил курс наук до конца.

Робкий, апатический характер мешал ему обнаруживать вполне свою лень и капризы в чужих людях, в школе, где не делали исключений в пользу балованных сынков. Он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя, потому что другого ничего делать было нельзя, и с трудом, с потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки.

Всё это вообще считал он за наказание, ниспосланное небом за наши грехи.

Дальше той строки, под которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, он не заглядывал, расспросов никаких ему не делал и пояснений не требовал. Он довольствовался тем, что написано в тетрадке, и докучливого любопытства не обнаруживал, даже когда и не всё понимал, что слушал и учил.

Если ему кое-как удавалось одолеть книгу, называемую статистикой, историей, политической экономией, он совершенно был доволен.

Когда же Штольц приносил ему книги, какие надо еще прочесть сверх выученного, Обломов долго глядел молча на него.

И ты, Брут, против меня! — говорил он со вздохом, принимаясь за книги.

Неестественно и тяжело ему казалось такое неумеренное чтение.

Зачем же все эти тетрадки, на которые изведешь пропасть бумаги, времени и чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще не всё кончено?

«Когда же жить? — спрашивал он опять самого себя. — Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал знаний, из которых бóльшая часть еще ни на что не понадобится в жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия — что я стану с ними делать в Обломовке?»

И сама история только в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек: вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, всё готовит ясные дни. Вот настали они — тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться... Не остановятся ясные дни, бегут — и всё течет жизнь, всё течет, всё ломка да ломка.

Серьезное чтение утомляло его. Мыслителям не удалось расшевелить в нем жажду к умозрительным истинам.

Зато поэты задели его за живое: он стал юношей, как все. И для него настал счастливый, никому не изменяющий, всем улыбающийся момент жизни, расцветания сил, надежд на бытие, желания блага, доблести, деятельности, эпоха сильного биения сердца, пульса, трепета, восторженных речей и сладких слез. Ум и сердце просветлели: он стряхнул дремоту, душа запросила деятельности.

Штольц помог ему продлить этот момент, сколько возможно было для такой натуры, какова была натура его друга. Он поймал Обломова на поэтах и года полтора держал его под ферулой мысли и науки.

Пользуясь восторженным полетом молодой мечты, он в чтение поэтов вставлял другие цели, кроме наслаждения, строже указывал в дали пути своей и его жизни и увлекал в будущее. Оба волновались, плакали, давали друг другу торжественные обещания идти разумною и светлой дорогою.

Юношеский жар Штольца заражал Обломова, и он сгорал от жажды труда, далекой, но обаятельной цели.

Но цвет жизни распустился и не дал плодов. Обломов отрезвился и только изредка, по указанию Штольца, пожалуй, и прочитывал ту или другую книгу, но не вдруг, не торопясь, без жадности, а лениво пробегал глазами по строкам.

Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на этом месте заставал его час обеда или сна, он клал книгу переплетом вверх и шел обедать или гасил свечу и ложился спать.

Если давали ему первый том, он по прочтении не просил второго, а приносили — он медленно прочитывал.

Потом уж он не осиливал и первого тома, а большую часть свободного времени проводил, положив локоть на стол, а на локоть голову; иногда вместо локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Так совершил свое учебное поприще Обломов. То число, в которое он выслушал последнюю лекцию, и было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею на аттестате, как прежде учитель ногтем на книге, провел черту, за которую герой наш не считал уже нужным простирать свои ученые стремления.

Голова его представляла сложный архив мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, ничем не связанных политико-экономических, математических или других истин, задач, положений и т. п.

Это была как будто библиотека, состоящая из одних разрозненных томов по разным частям знаний.

Странно подействовало ученье на Илью Ильича: у него между наукой и жизнью лежала целая бездна, которой он не пытался перейти. Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе.

Он учился всем существующим и давно не существующим правам, прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в доме, понадобилось написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал за писарем.

Счеты в деревне сводил староста. «Что ж тут было делать науке?» — рассуждал он в недоумении.

И он воротился в свое уединение без груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в голове или праздно дремлющей мысли.

Что ж он делал? Да всё продолжал чертить узор собственной жизни. В ней он, не без основания, находил столько премудрости и поэзии, что и не исчерпаешь никогда без книг и учености.

Изменив службе и обществу, он начал иначе решать задачу своего существования, вдумывался в свое назначение и наконец открыл, что горизонт его деятельности и житья-бытья кроется в нем самом.

Он понял, что ему досталось в удел семейное счастье и заботы об имении. До тех пор он и не знал порядочно своих дел: за него заботился иногда Штольц. Не ведал он хорошенько ни дохода, ни расхода своего, не составлял никогда бюджета — ничего.

Старик Обломов как принял имение от отца, так передал его и сыну. Он хотя и жил весь век в деревне, но не мудрил, не ломал себе головы над разными затеями, как это делают нынешние: как бы там открыть какие-нибудь новые источники производительности земель или распространять и усиливать старые и т. п. Как и чем засевались поля при дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались и при нем.

Впрочем, старик бывал очень доволен, если хороший урожай или возвышенная цена даст дохода больше прошлогоднего: он называл это благословением Божиим. Он только не любил выдумок и натяжек к приобретению денег.

Отцы и деды не глупее нас были, — говорил он в ответ на какие-нибудь вредные, по его мнению, советы, — да прожили же век счастливо; проживем и мы: даст Бог, сыты будем.

Получая, без всяких лукавых ухищрений, с имения столько дохода, сколько нужно было ему, чтоб каждый день обедать и ужинать без меры с семьей и разными гостями, он благодарил Бога и считал грехом стараться приобретать больше.

Если приказчик приносил ему две тысячи, спрятав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засуху, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «Воля Божья; с Богом спорить не станешь! Надо благодарить Господа и за то, что есть».

Со времени смерти стариков хозяйственные дела в деревне не только не улучшились, но, как видно из письма старосты, становились хуже. Ясно, что Илье Ильичу надо было самому съездить туда и на месте разыскать причину постепенного уменьшения доходов.

Он и сбирался сделать это, но всё откладывал, отчасти и потому, что поездка была для него подвигом, почти новым и неизвестным.

Он в жизни совершил только одно путешествие, на долгих, среди перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной и вареной скотины и птицы и в сопровождении нескольких слуг.

Так он совершил единственную поездку из своей деревни до Москвы и эту поездку взял за норму всех вообще путешествий. А теперь, слышал он, так не ездят: надо скакать сломя голову!

Потом Илья Ильич откладывал свою поездку еще и оттого, что не приготовился как следует заняться своими делами.

Он уж был не в отца и не в деда. Он учился, жил в свете: всё это наводило его на разные чуждые им соображения. Он понимал, что приобретение не только не грех, но что долг всякого гражданина частными трудами поддерживать общее благосостояние.

От этого большую часть узора жизни, который он чертил в своем уединении, занимал новый, свежий, сообразный с потребностями времени план устройства имения и управления крестьянами.

Основная идея плана, расположение, главные части — всё давно готово у него в голове; остались только подробности, сметы и цифры.

Он несколько лет неутомимо работает над планом, думает, размышляет и ходя, и лежа, и в людях; то дополняет, то изменяет разные статьи, то возобновляет в памяти придуманное вчера и забытое ночью; а иногда вдруг, как молния, сверкнет новая, неожиданная мысль и закипит в голове — и пойдет работа.

Он не какой-нибудь мелкий исполнитель чужой, готовой мысли; он сам творец и сам исполнитель своих идей.

Он, как встанет утром с постели, после чая ляжет тотчас на диван, подопрет голову рукой и обдумывает, не щадя сил, до тех пор, пока наконец голова утомится от тяжелой работы и когда совесть скажет: довольно сделано сегодня для общего блага.

Тогда только решается он отдохнуть от трудов и переменить заботливую позу на другую, менее деловую и строгую, более удобную для мечтаний и неги.

Освободясь от деловых забот, Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире.

Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал его, бывало, Штольц...

Сладкие слезы потекут по щекам его...

Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом... Вот-вот стремление осуществится, обратится в подвиг... и тогда, Господи! Каких чудес, каких благих последствий могли бы ожидать от такого высокого усилия!..

Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся за чей-то четырехэтажный дом.

И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат!

Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты! Он любит вообразить себя иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым не только Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину ее: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает подвиги добра и великодушия.

Или изберет он арену мыслителя, великого художника: все поклоняются ему; он пожинает лавры; толпа гоняется за ним, восклицая: «Посмотрите, посмотрите, вот идет Обломов, наш знаменитый Илья Ильич!»

В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку на бок, ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели на колени и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить как-нибудь угрожающую бурю.

Потом, сдав попечение о своей участи небесам, делается покоен и равнодушен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пускал он в ход свои нравственные силы, так волновался часто по целым дням и только тогда разве очнется с глубоким вздохом от обаятельной мечты или от мучительной заботы, когда день склонится к вечеру и солнце огромным шаром станет великолепно опускаться за четырехэтажный дом.

Тогда он опять проводит его задумчивым взглядом и печальной улыбкой и мирно опочиет от волнений.

Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове. Так о нем и толковали везде, где его знали.

О способностях его, об этой внутренней волканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но Штольца почти никогда не было в Петербурге.

Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал еще подробнее весь его внутренний быт; но он был убежден, что они с барином дело делают и живут нормально, как должно, и что иначе жить не следует.






7


Выбранный для просмотра документ на урок.pptx

библиотека
материалов
Задание для самоподготовки: Подготовиться к сочинению Выбрать тему сочинения...
Попробуйте сформулировать те философские вопросы, над которыми размышляет Гон...
- В чем смысл жизни человека, для чего он приходит в этот мир? - Что такое и...
1.	А так ли плох Обломов? 2.	Идеальная любовь…Какая? 3.	Антиподы ли Штольц и...
И.А.Гончаров «ОБЛОМОВ» Обломов и Штольц. Сравнительная характеристика
Как мы будем жить в России? Два образа – два пути развития….
? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ
Антипод – (греч. antipodes - обращенные ногами к ногам). 1. только мн. Обитат...
Двойник – человек, имеющий полное сходство с другим (и о мужчине и о женщине).
Рабочий лист №1 Подготовить рассказ о 1 группа – Обломове 2 группа - Штольце
Андрей Иванович Штольц «Он был весь составлен из костей, мускулов и нервов, к...
Образование и воспитание . Воспитание, как и образование, было двойственным:...
Стихия Штольца – постоянное движение. В свои тридцать с небольшим лет он чувс...
Илья Ильич Обломов Психологический портрет героя «Это был человек лет тридцат...
Жизнь в имении оказала огромное влияние на Илью Ильича. Именно она определила...
Нормальное состояние На нём был халат из персидской материи, настоящий восточ...
? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ ДВИЖЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ТРУД РАЦИОНАЛИЗМ ПРАКТИЦИЗМ ЖЕЛА...
Рабочий лист №2.
Обломов и Штольц Несмотря на разность характеров, друзей неотступно влекло др...
Почему автор так тесно переплетает судьбы Обломова и Штольца? Финал жизни обо...
Два образа, два пути России… А какой же путь, на ваш взгляд, выбирает автор?
Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова. И.С....
Обломовка Уходящая РОССИЯ феодальный мир натурального хозяйства патриархальн...
23 1

Описание презентации по отдельным слайдам:

№ слайда 1 Задание для самоподготовки: Подготовиться к сочинению Выбрать тему сочинения
Описание слайда:

Задание для самоподготовки: Подготовиться к сочинению Выбрать тему сочинения из предложенных или сформулировать самостоятельно Составить план сочинения

№ слайда 2 Попробуйте сформулировать те философские вопросы, над которыми размышляет Гон
Описание слайда:

Попробуйте сформулировать те философские вопросы, над которыми размышляет Гончаров в своем произведении.

№ слайда 3 - В чем смысл жизни человека, для чего он приходит в этот мир? - Что такое и
Описание слайда:

- В чем смысл жизни человека, для чего он приходит в этот мир? - Что такое идеальная жизнь и идеальный человек? - Может ли любовь изменить человека?

№ слайда 4 1.	А так ли плох Обломов? 2.	Идеальная любовь…Какая? 3.	Антиподы ли Штольц и
Описание слайда:

1. А так ли плох Обломов? 2. Идеальная любовь…Какая? 3. Антиподы ли Штольц и Обломов? 4. Два образа – два пути развития России. 5. Страшна ли для России обломовщина? 6. Письмо Обломова к Штольцу за границу. 7. Письмо к Обломову.

№ слайда 5 И.А.Гончаров «ОБЛОМОВ» Обломов и Штольц. Сравнительная характеристика
Описание слайда:

И.А.Гончаров «ОБЛОМОВ» Обломов и Штольц. Сравнительная характеристика

№ слайда 6 Как мы будем жить в России? Два образа – два пути развития….
Описание слайда:

Как мы будем жить в России? Два образа – два пути развития….

№ слайда 7 ? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ
Описание слайда:

? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ

№ слайда 8 Антипод – (греч. antipodes - обращенные ногами к ногам). 1. только мн. Обитат
Описание слайда:

Антипод – (греч. antipodes - обращенные ногами к ногам). 1. только мн. Обитатели двух противоположных пунктов земли, двух противоположных концов одного из диаметров земного шара (геогр.). 2. кому-чему или кого-чего. Человек противоположных свойств, вкусов или убеждений (книжн.). Он – совершенный его антипод или он совершенный антипод ему.

№ слайда 9 Двойник – человек, имеющий полное сходство с другим (и о мужчине и о женщине).
Описание слайда:

Двойник – человек, имеющий полное сходство с другим (и о мужчине и о женщине).

№ слайда 10 Рабочий лист №1 Подготовить рассказ о 1 группа – Обломове 2 группа - Штольце
Описание слайда:

Рабочий лист №1 Подготовить рассказ о 1 группа – Обломове 2 группа - Штольце

№ слайда 11 Андрей Иванович Штольц «Он был весь составлен из костей, мускулов и нервов, к
Описание слайда:

Андрей Иванович Штольц «Он был весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав; щёк у него почти вовсе нет, то есть есть кость да мускул, но ни признака жирной окружности; цвет лица ровный, смуглый и никакого румянца; глаза хотя немного зеленоватые, но выразительные».

№ слайда 12 Образование и воспитание . Воспитание, как и образование, было двойственным:
Описание слайда:

Образование и воспитание . Воспитание, как и образование, было двойственным: мечтая о том, чтобы из сына вырос «добрый бурш», отец всячески поощрял мальчишеские драки. Если же Андрей появлялся без подготовленного «назубок» урока, Иван Богданович отправлял сына туда, откуда пришёл, - и всякий раз юный Штольц возвращался с выученными уроками. Мать Штольца, наоборот, стремилась воспитать истинного дворянина, порядочного, чистенького мальчика с завитыми кудрями – « в сыне ей мерещился идеал барина, хотя и выскочки, из чёрного тела, от отца бюргера, но всё-таки сына русской дворянки». Из этого причудливого сочетания и сформировался характер Штольца.

№ слайда 13 Стихия Штольца – постоянное движение. В свои тридцать с небольшим лет он чувс
Описание слайда:

Стихия Штольца – постоянное движение. В свои тридцать с небольшим лет он чувствует себя хорошо и привольно только, когда ощущает свою нужность сразу во всех концах света. Самое же главное в характере Штольца – «как в организме нет у него ничего лишнего, так и в нравственных отправлениях своей жизни он искал равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа».

№ слайда 14 Илья Ильич Обломов Психологический портрет героя «Это был человек лет тридцат
Описание слайда:

Илья Ильич Обломов Психологический портрет героя «Это был человек лет тридцати двух-трёх от роду, среднего роста, приятной наружности, с тёмно-серыми глазами, но отсутствием всякой определённой идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворённые губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всём лице теплился ровный свет беспечности…»

№ слайда 15 Жизнь в имении оказала огромное влияние на Илью Ильича. Именно она определила
Описание слайда:

Жизнь в имении оказала огромное влияние на Илью Ильича. Именно она определила поэтическое начало в его характере, его представления о семейной жизни. Герой стремится к духовной жизни, которая складывается вокруг семьи и любви. Человек, душа которого «чиста и ясна, как стекло», «благородный и нежный», Обломов не принимает мир ограниченного и бездуховного общества и по-своему (пассивно) сопротивляется ему.

№ слайда 16 Нормальное состояние На нём был халат из персидской материи, настоящий восточ
Описание слайда:

Нормальное состояние На нём был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намёка на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него… Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием…»

№ слайда 17 ? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ ДВИЖЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ТРУД РАЦИОНАЛИЗМ ПРАКТИЦИЗМ ЖЕЛА
Описание слайда:

? И ИЛИ ШТОЛЬЦ ОБЛОМОВ ДВИЖЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ТРУД РАЦИОНАЛИЗМ ПРАКТИЦИЗМ ЖЕЛАНИЕ ПРЕУСПЕТЬ И СКОЛОТИТЬ КАПИТАЛ ЛЕЖАНИЕ ЛЕНЬ И АПАТИЯ ОТСУТСТВИЕ ТРУДА МЕЧТАТЕЛЬНОСТЬ НЕПРАКТИЧНОСТЬ ЖЕЛАНИЕ ТИШИНЫ И ПОКОЯ

№ слайда 18 Рабочий лист №2.
Описание слайда:

Рабочий лист №2.

№ слайда 19 Обломов и Штольц Несмотря на разность характеров, друзей неотступно влекло др
Описание слайда:

Обломов и Штольц Несмотря на разность характеров, друзей неотступно влекло друг к другу. Рядом со Штольцем – рассудительным, прагматичным, твёрдо стоящим на земле, Обломов чувствовал себя спокойнее и увереннее. Но сам Штольц ещё более нуждался в Илье Ильиче.

№ слайда 20 Почему автор так тесно переплетает судьбы Обломова и Штольца? Финал жизни обо
Описание слайда:

Почему автор так тесно переплетает судьбы Обломова и Штольца? Финал жизни обоих героев. Почему же и тот, и другой путь заходит в тупик?

№ слайда 21 Два образа, два пути России… А какой же путь, на ваш взгляд, выбирает автор?
Описание слайда:

Два образа, два пути России… А какой же путь, на ваш взгляд, выбирает автор?

№ слайда 22 Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова. И.С.
Описание слайда:

Пока останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова. И.С.Тургенев. Я не могу мыслить и жить иначе, как с верою в то, что все наши русские (…) будут образованы, очеловечены, счастливы. Ф.М.Достоевский. Русский народ – прежде всего народ чувства, и главный его творческий акт – акт сердца. И.А.Ильин. Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить; У ней особенная стать – В Россию можно только верить. Ф.И.Тютчев.

№ слайда 23 Обломовка Уходящая РОССИЯ феодальный мир натурального хозяйства патриархальн
Описание слайда:

Обломовка Уходящая РОССИЯ феодальный мир натурального хозяйства патриархальность и семейственность противостояние прогрессу оторванность от настоящей жизни ПРИГОВОР тоска по уходящей жизни ?

Выбранный для просмотра документ приложение 1.doc

библиотека
материалов

Приложение 2

Рабочий лист №2

критерии

воспитание

цель жизни

содержание

деятельности

отношение

к женщине

семейная

жизнь

жизненная

позиция

Обломов.

"Я – барин, и делать ничего не умею."

Обломовка-идеал жизни. Любовь и ласка родных.

"поэтический идеал жизни;" цель была -

"вся жизнь есть мысль и труд"; Сейчас: "Какая у меня цель? Нет её."

Нет высокой цели.

Составление плана переустройства поместья; "вулканическая работа пылкой головы"; "не привык к движению."

"не был их рабом,

поклонялся издали"; "признавал её

власть и права";

женщина-мать и

никогда-любовница.

жена, дети, добрые со

седи, хлопоты по хозяйству – это в мечтах; "ему некуда больше идти, нечего искать, идеал его жизни осуществился, хотя

без поэзии" - жизнь с Пшеницыной.

"…душа не рвётся, ум спит спокойно."

Штольц.

"трудовое, практическое воспитание";

"некому благословить"; возможность

самостоятельно определить свою дорогу жизни.

"труд-цель жизни";

жизнь Штольца с

точки зрения Обломова : "ежедневная

пустая перетасовка

дней."

Нет высокой цели.


"Лишних движений у него не

было"; "ехал посидеть на широком диване Обломова и отвести и успокоить встревоженную или усталую душу…" пустая суета, в итоге - "как будто жил вторично".

"Сама жизнь и труд есть цель жизни, а не женщина"; "он не хо-

тел бы порывистой страсти, как не хотел её Обломов"; "ему грезилась мать-созидательница"; "не был рабом, не испытывал огненных радостей".

"настала и тишина,

улеглись и порывы";

"всё как мечтал и

Обломов."

"мы не титаны…

мы не пойдём на

дерзкую борьбу

с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и

смиренно переживем трудную минуту."

Вывод.

Антипод.

Двойник.

Двойник в боль-

шей степени.

Двойник.

Двойник.

Двойник.

Ответ на

проблемный вопрос.

"Штольц на высокой ступени своей активной жизни оказывался тем же Обломовым…"

(Я.И. Кулешов.)


Выбранный для просмотра документ приложение 2.doc

библиотека
материалов

Рабочий лист №1

Критерий

Обломов

Штольц

Внешность (когда они предстали перед читателем)

" …лет тридцати двух-

трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, … во всем лице теплился ровный свет беспечности"

ровесник Обломову, "худощав, щек у него почти вовсе нет,…цвет лица ровный, смугловатый и никакого румянца; глаза хотя

немного зеленоватые, но выразительные"

Происхождение

из богатого дворянского рода с патриархальными традициями. Его родители, как деды, ничего не делали: за них работали крепостные

выходец из мещанского сословия (его отец покинул Германию, странствовал по Швейцарии и осел в России, сделавшись управляющим имения). Ш. блестяще кончает университет, с успехом служит, выходит в отставку, чтобы заниматься собственным делом; наживает дом и деньги. Он член торговой компании, отправляющей товары за границу; как агент компании, Ш. ездит в Бельгию, Англию, по всей России. Образ Ш. строится на основе идеи равновесия, гармонического соответствия физического и духовного, разума и чувства, страдания и наслаждения. Идеал Ш.— мера и гармония в труде, жизни, отдыхе, любви.(или..из небогатой семьи: отец (обрусевший немец) был управляющим богатого имения, мать-обедневшая русская дворянка

Воспитание

Родителям хотелось преподнести Илюше все блага "как-нибудь подешевле, с разными хитростями». родители приучали его к праздности и покою (не давали поднять уроненную вещь, одеваться, налить самому себе воды) труд в обломовке был наказанием, считалось, что на нем стоит клеймо рабства. в семье был культ еды, а после еды - крепкий сон

отец дал ему воспитание, которое получил от своего отца: обучил всем практическим наукам, рано заставил работать и отослал от себя закончившего университет сына. отец научил его, что главное в жизни – это деньги, строгость и аккуратность

Обломова даже не

выпускали на улицу. «А слуги на что?» Вскоре Илья сам понял, что приказывать спокойнее и удобнее. Ловкий, подвижный ребенок постоянно останавливается родителями и нянькой из боязни, что мальчик «упадет, расшибется» или простудится, его лелеяли, как оранжерейный цветок. «Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая».

« оторвавшись от указки, бежал разорять птичьи

гнезда с мальчишками»,

Образование

обучались в небольшом пансионе, находившемся в пяти верстах от Обломовки, в селе Верхлеве.

Оба закончили в Москве университет


С восьми лет он сидел с отцом за географической картой, разбирал по складам Гердера, Виланда, библейские стихи и подводил итоги безграмотным счетам крестьян, мещан и фабричных, а с матерью читал священную историю, учил басни Крылова и разбирал по складам же Телемака

Заложенная программа

Мечта. Прозябание и сон – пассивное начало находил утешение в своих любимых «примирительных и успокоительных» словах "авось", "может быть" и "как-нибудь" и ограждал себя ими от несчастий. Он готов был переложить дело на кого угодно, не заботясь о его исходе и порядочности выбранного человека (так он доверился мошенникам, обобравшим его имение)

Штольц боялся мечтать, его счастье было в постоянстве, энергия и бурная деятельность-активное начало

Активность

"Лежанье у Ильи Илича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием"

"Он беспрестанно в движении: понадобится обществу послать в Бельгию или Англию агента – посылают его; нужно написать какой-нибудь проект или приспособить новую идею к делу – выбирают его. Между тем он ездит и в свет и читает"

Взгляды на жизнь

"Жизнь: хороша жизнь!", - говорит Обломов, -"Чего там искать? интересов ума, сердца? Ты посмотри, где центр, около которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое. Все это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и общества !…Разве не спят они всю жизнь сидя? Чем я виноватее их, лежа у себя дома и не заражая головы тройками и валетами?"

Штольц познает жизнь, спрашивает у нее: "Что делать? Куда идти дальше?" И идет! Без Обломова…

Характеристика автора

добрый, ленивый больше всего беспокоит собственный покой. для него счастье-это полный покой и хорошая еда. он проводит жизнь на диване, не снимая удобного халата. ничего не делает, ничем не интересуется, любит уходить в себя и жить в созданном им мире снов и мечтаний, поразительная детская чистота его души и самосозерцательность, достойная философа воплощение мягкости и кротости

сильный и умный, он находится в постоянной деятельности и не гнушается самой черной работой. Благодаря своему упорному труду, силе воли, терпению и предприимчивости стал богатым и известным человеком. сформировался настоящий "железный" характер. Но чем-то он напоминает машину, робота, суховатый рационалист

Испытание любовью

«Жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать ее!». Испугался, что недостоин любви. Ему нужна любовь не равноправная, а материнская (такая, какую ему подарила Агафья Пшеницына)

ему необходима равная по взглядам и силе женщина (Ольга Ильинская). Рад, что встретил её за границей, рад, что она его слушает и даже не замечает, что иногда не понимает Ольгину грусть


"Два лица" Обломова


Честность, совестливость, добросердечие, кротость, стремление к идеалам, мечтательность, "золотое сердце"

Инфантильность, безволие, неспособность к действию, апатичность, медлительность, "русская лень"



Автор
Дата добавления 27.11.2015
Раздел Русский язык и литература
Подраздел Другие методич. материалы
Просмотров266
Номер материала ДВ-199915
Получить свидетельство о публикации

Выберите специальность, которую Вы хотите получить:

Обучение проходит дистанционно на сайте проекта "Инфоурок".
По итогам обучения слушателям выдаются печатные дипломы установленного образца.

ПЕРЕЙТИ В КАТАЛОГ КУРСОВ

Похожие материалы

Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх