Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Свидетельство о публикации

Автоматическая выдача свидетельства о публикации в официальном СМИ сразу после добавления материала на сайт - Бесплатно

Добавить свой материал

За каждый опубликованный материал Вы получите бесплатное свидетельство о публикации от проекта «Инфоурок»

(Свидетельство о регистрации СМИ: Эл №ФС77-60625 от 20.01.2015)

Инфоурок / Музыка / Другие методич. материалы / "Сказки о музыке" (дополнительный материал к урокам музыки
ВНИМАНИЮ ВСЕХ УЧИТЕЛЕЙ: согласно Федеральному закону № 313-ФЗ все педагоги должны пройти обучение навыкам оказания первой помощи.

Дистанционный курс "Оказание первой помощи детям и взрослым" от проекта "Инфоурок" даёт Вам возможность привести свои знания в соответствие с требованиями закона и получить удостоверение о повышении квалификации установленного образца (180 часов). Начало обучения новой группы: 28 июня.

Подать заявку на курс
  • Музыка

"Сказки о музыке" (дополнительный материал к урокам музыки

библиотека
материалов

Пастушья дудочка (русская сказка)

Жили в одном селе старик да старуха, бедные-пребедные, был у них сын Иванушка. С малых лет любил он на дудочке играть. И так-то он хорошо играл, что все слушали - наслушаться не могли. Заиграет Иванушка грустную песню - все пригорюнятся, у всех слезы катятся. Заиграет плясовую - все в пляс идут, удержаться не могут.

Подрос Иванушка и говорит отцу да матери:

"Пойду я, батюшка и матушка, в работники наниматься -Сколько заработаю - всё вам принесу.

Попрощался и пошёл. Пришёл в одну деревню - никто не нанимает. В другую пришёл - и там работники не нужны. Пошёл Иванушка дальше. Шёл-шёл и пришёл в дальнее село. Ходит от избы к избе, спрашивает:

- Не нужен ли кому работник? Вышел из одной избы мужик и говорит: - Не наймешься ли ты овец пасти?

- Наймусь, дело нехитрое!

- Нехитрое оно, это так. Только у меня такое условие: если хорошо пасти будешь - двойное жалование заплачу. А если хоть одну овечку из моего стада потеряешь - ничего не получишь, прогоню без денег!

-Авось, не потеряю! - отвечает Иванушка.

- То-то, смотри!

Уговорились они. И стал Иванушка стадо пасти. Утром чуть свет уйдет со двора, а возвращается, когда солнце сядет. Как идет он с пастбища, хозяин с хозяйкой уже у ворот стоят, овец считают:

- Одна, две, три... десять... двадцать... сорок... пятьдесят... Все овцы целы!

Так и месяц прошел, и другой, и третий. Скоро надо с пастухом рассчитаться, жалованье ему платить.

«Что это? -- думает хозяин.. -Как это пастух всех овец сберегает? В прошлые годы всегда овцы пропадали: то волк задерет, то сами куда забредут, потеряются... Неспроста это. Надо подсмотреть, что пастух на пастбище делает».


Под утро, когда все ещё спали, взял хозяин овчинный тулуп, вывернул его шерстью наружу, напялил на себя и пробрался в хлев. Стал среди овец на четвереньки. Стоит, дожидается, когда пастух прогонит стадо на пастбище. Как солнышко взошло, Иванушка поднялся и погнал овец. Заблеяли овцы и побежали. А хозяину хоть и трудно, только он не отстает, бежит вместе с овцами, покрикивает:

-Бя-бя-бя! Бя-бя-бя!

А сам думает: «Теперь-то я все узнаю, выведаю!»

Думал он, что Иванушка его не приметит. А Иванушка зорким был, сразу его увидел, только виду не подал - гонит овец, а сам нет-нет и стегнет их кнутом. Да все метит прямо хозяина по спине! Пригнал овец на опушку леса, сел под кусток и стал краюшку жевать. Ходят овцы по полянке, щиплют траву. А Иванушка за ними присматривает. Как увидит, что какая овца хочет в лес забежать, сейчас на дудочке заиграет. Все овцы к нему и бегут. А хозяин всё на четвереньках ходит, головой в землю тычется, будто траву щиплет. Устал, утомился, а показаться стыдно: расскажет пастух соседям - сраму не оберёшься! Как наелись овцы, Иванушка говорит им:

- Ну, сыты вы, довольны вы, теперь и поплясать можно!

Да и заиграл на дудочке плясовую. Принялись овцы скакать да плясать, копытцами постукивать! И хозяин туда же: хоть и не сыт и не доволен, а выскочил из середины стада и давай плясать вприсядку. Пляшет, пляшет, ногами разные штуки выделывает, удержаться не может! Иванушка все быстрее да быстрее играет. А за ним и овцы быстрее и хозяин быстрее. Уморился хозяин. Пот с него градом так и катится. Красный весь, волосы растрепались...

Не выдержал он, закричал:

- Ой, батрак, перестань ты играть! Мочи моей больше нет!


А Иванушка будто не слышит - играет да играет! Остановился он, наконец, и говорит:

- Ой, хозяин! Ты ли это? -Я...

- Да как же ты сюда попал?

- Да так, забрел невзначай...

- А тулуп зачем надел?

- Да холодно с утра показалось...

А сам за кусты, да и был таков. Приплелся домой и говорит жене:

- Ну, жена, надо нам поскорее батрака выпроводить подобру-поздорову, надо ему жалованье отдать...

- Что так? Никому никогда не отдавали, а ему вдруг отдадим...

- Нельзя не отдать. Он так нас осрамит, что и людям не сможем показаться.

И рассказал ей, как пастух заставил его плясать, чуть до смерти не уморил. Выслушала хозяйка и говорит:

- Настоящий ты дурень! Нужно же тебе было плясать! Меня-то он под свою дудку плясать не заставит! Как придет, велю ему играть. Посмотришь, что будет.

Стал хозяин просить жену:

- Коли ты такое дело затеяла, посади меня в сундук да привяжи на чердаке за перекладину, чтоб мне вместе с тобой не заплясать... Будет с меня! Наплясался я утром, чуть жив хожу.

Хозяйка так и сделала. Посадила мужа в большой сундук и привязала на чердаке за перекладину. А сама ждет не дождется, когда вернется батрак с поля. Вечером, только Иванушка пригнал стадо, хозяйка и говорит ему:

- Правда ли, что у тебя такая дудка есть, под которую все пляшут?

- Правда.


- Ну-ка поиграй! Если я запляшу - отдадим тебе жалованье, а не запляшу - так прогоним!

- Хорошо, - говорит Иванушка, - будь по-твоему!

Вынул он дудочку и стал плясовую наигрывать. А хозяйка в это время тесто месила. Не удержалась она и пошла плясать. Пляшет, а сама переваливает тесто с руки на руку. А Иванушка все быстрее да быстрее, все громче да громче играет. Услыхал дудочку и хозяин на чердаке. Стал он в своем сундуке руками да ногами шевелить, поплясывать. Да тесно ему там, все головой о крышку стукается. Возился, возился да и сорвался с перекладины вместе с сундуком. Прошиб головой крышку, выскочил из сундука и давай по чердаку вприсядку плясать! С чердака скатился, в избу ввалился. Давай там вместе с женой плясать, руками да ногами размахивать! А Иванушка вышел на крылечко, сел на ступеньку, всё играет, не умолкает. Хозяин с хозяйкой за ним во двор выскочили и давай плясать да скакать перед крыльцом. Устали оба, еле дышат, а остановиться не могут. А глядя на них, и куры заплясали, и овцы, и коровы, и собака у будки. Тут Иванушка встал с крыльца да, наигрывая, к воротам пошел. А за ним и все потянулись. Видит хозяйка - дело плохо. Стала упрашивать Иванушку:

- Ой, батрак, перестань, не играй больше! Не выходи со двора! Не позорь перед людьми! По-честному с тобой рассчитаемся! По уговору жалованье отдадим!

- Ну нет! - говорит Иванушка. - Пусть на вас добрые люди посмотрят, пусть посмеются!

Вышел он за ворота - ещё громче заиграл. А хозяин с хозяйкой со всеми коровами, овцами да курами ещё быстрее заплясали. И крутятся, и вертятся, и приседают, и подпрыгивают! Сбежалась тут вся деревня - старые и малые, смеются, пальцами показывают... До самого вечера играл Иванушка. А утром получил он свое жалованье и ушел к отцу, к матери. А хозяин с хозяйкой в избу спрятались. Сидят и показаться людям на глаза не смеют.

Ничто не напоминает так прошлого, как музыка; она не только напоминает его, но вызывает его, и, подобно теням тех, кто дорог нам, оно появляется, окутанное таинственной и меланхолической дымкой.








К.Паустовский "Старый повар"



В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик — бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, сбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустели, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пес. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять.


Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов.


Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Все убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин — единственное богатство Марии.


Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал:


Я всегда не любил священников и монахов. Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть.


Что же делать? — испуганно спросила Мария.


Выйди на улицу, — сказал старик, — и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет.


Наша улица такая пустынная... — прошептала Мария, накинула платок и вышла.


Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста.


Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец, ей показалось, что вдоль ограды идет и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил:


Кто здесь?


Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца.


Хорошо, — сказал человек спокойно. — Хотя я не священник, но это все равно. Пойдемте.


Они вошли в дом. При свете свечи Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ.


Он был еще очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись, пристально и весело посмотрел в лицо умирающему.


Говорите! — сказал он. — Может быть, властью, данной мне не от Бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души.


Я работал всю жизнь, пока не ослеп, — прошептал старик и притянул незнакомца за руку поближе к себе. — А кто работает, у того нет времени грешить. Когда заболела чахоткой моя жена — ее звали Мартой — и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства, и приказал кормить ее сливками и винными ягодами и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я ее научил не трогать ни пылинки с чужого стола.


А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? — спросил незнакомец.


Клянусь, сударь, никто, — ответил старик и заплакал.


Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть!


Как вас зовут? — спросил незнакомец.


Иоганн Мейер, сударь.


Так вот, Иоганн Мейер, — сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, — вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам, как подвиг любви.


Аминь! — прошептал старик.


Аминь! — повторил незнакомец. — А теперь скажите мне вашу последнюю волю.


Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии.


Я сделаю это. А еще чего вы хотите?


Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал:


Я хотел бы еще раз увидеть Марту такой, какой встретил ее в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно сударь. Не сердитесь на меня за эти глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку.


Хорошо, — сказал незнакомец и встал. — Хорошо, — повторил он, подошел к клавесину и сел перед ним на табурет. — Хорошо! — громко сказал он в третий раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков.


Слушайте, — сказал незнакомец. — Слушайте и смотрите.


Он заиграл. Мария вспоминала потом лицо незнакомца, когда первая клавиша прозвучала под его рукой. Необыкновенная бледность покрыла его лоб, а в потемневших глазах качался язычок свечи.


Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад. Старый пес вылез из будки, сидел, склонив голову набок, и насторожившись, тихонько помахивал хвостом. Начал идти мокрый снег, но пес только потряхивал ушами.


Я вижу, сударь! — сказал старик и приподнялся на кровати. — Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах. Небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась. Смеялась, — повторил он, прислушиваясь к звучанию струн.


Незнакомец играл, глядя в черное окно.


А теперь, — спросил он, вы видите что-нибудь?


Старик молчал, прислушиваясь.


Неужели вы не видите, — быстро сказал незнакомец, не переставая играть, — что ночь изчерной сделалась синей, а потом голубой, и теплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда, из комнаты, они похожи на большие тюльпаны. Вы видите: первый луч упал на каменную ограду, нагрел ее, и от нее подымается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается все выше, все синей, все великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.


Я вижу все это! — крикнул старик.


Тихо проскрипела педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов.


Нет, сударь, — сказала Мария незнакомцу, — эти цветы совсем не похожи на тюльпаны. Это яблони распустились за одну только ночь.


Да, — ответил незнакомец, — это яблони, но у них очень крупные лепестки.


Открой окно, Мария, — попросил старик.


Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно.


Старик упал на подушки, жадно дышал и шарил по одеялу руками. Мария бросилась к нему. Незнакомец перестал играть. Он сидел у клавесина, не двигаясь, как будто заколдованный собственной музыкой.


Мария вскрикнула. Незнакомец встал и подошел к кровати. Старик сказал, задыхаясь:


Я видел все так ясно, как много лет назад. Но я не хотел бы умереть и не узнать... имя. Имя!


Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, — ответил незнакомец.


Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом.


Когда она выпрямилась, старик был уже мертв. Заря разгоралась за окнами, и в ее свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.



Кто чем поёт? (рассказ)



Слышишь, какая музыка гремит в лесу? Слушая её, можно подумать, что все звери, птицы и насекомые родились на свет певцами и музыкантами.

Может быть, так оно и есть: музыку ведь все любят, и петь всем хочется, только не у каждого голос есть. Вот послушай, чем и как поют безголосые. Лягушки на озере начали ещё с ночи. Надули пузыри за ушами, высунули головы из воды, рты приоткрыли...

«Ква-а-а-а-а!..» - одним духом пошел из них воздух.

Услыхал их Аист из деревни. Обрадовался:

- Целый хор! Будет мне чем поживиться!

И полетел на озеро завтракать. Прилетел и сел на берегу. Сел и думает: «Неужели я хуже лягушек? Поют же они без голоса. Дай-ка я попробую». Поднял длинный клюв, застучал, затрещал одной его половинкой о другую - то тише, то громче, то реже, то чаще: трещотка трещит деревянная, да и только! Так разошелся, что и про завтрак свой забыл.

А в камышах стояла Выпь на одной ноге, слушала и думала: «Безголосая я цапля! Да ведь и Аист - не певчая птичка, а вон какую песню наигрывает». И придумала: «Дай-ка на воде сыграю!»

Сунула в озеро клюв, набрала полный воды да как дунет в клюв! Пошёл по озеру громкий гул. «Прумб-бу-бу-буми!..» -словно бык проревел.

«Вот так песня, - подумал Дятел, услыхав Выпь из лесу. - Инструмент-то у меня найдется: чем дерево не барабан, а нос мой не палочка?» Хвостом уперся, назад откинулся, размахнулся головой - как задолбит носом по суку! Точь-в-точь - барабанная дробь. Вылез из-под коры Жук с предлинными усами. Закрутил, закрутил головой, заскрипела его жёсткая шея - тоненький писк послышался. Пищит усач, а всё напрасно; никто его писка не слышит. Шею натрудил - зато сам своей песней доволен. А внизу, под деревом, из гнезда вышел Шмель и полетел петь на лужок. Вокруг цветка на лужку кружит, жужжит жилковатыми жесткими крылышками, словно струна гудит. Разбудила шмелиная песня Саранчу в траве. Стала Саранча скрипочки налаживать. Скрипочки у нее на крылышках, а вместо смычков - задние лапки коленками назад. На крыльях - зазубринки, а на ножках - зацепочки. Трёт себя Саранча ножками по бокам, зазубринками зацепочки себе задевает - стрекочет. Саранчи на лугу много: целый струнный оркестр.

«Эх, - думает долгоносый Бекас под кочкой, - надо и мне спеть! Только вот чем? Горло у меня не годится, нос не годится, шея не годится, крылышки не годятся... Эх! Была не была, - полечу, не смолчу, чем-нибудь да закричу!» Выскочил из-под кочки, взвился, залетел под самые облака. Хвост раскрыл веером, выпрямил крылышки, повернулся носом к земле и понесся вниз, переворачиваясь с боку на бок, как брошенная с высоты дощечка. Головой воздух рассекает, а в хвосте у него тонкие, узкие перышки ветер перебирает. И слышно с земли: будто в вышине барашек запел, заблеял. А это Бекас.

Отгадай, чем он поёт?

Хвостом!



В. В. Бианки



Музыкант-чародейник (белорусская сказка)

Жил на свете парень. Поглядеть на него, так ничем не приметный да и умом не быстрый, и в работе не ловкий, а вот на дудочке или на чем другом сыграть - великий был мастер. За то и прозвали его люди - Музыка, а про настоящее его имя, отцом-матерью данное, совсем позабыли.

Еще когда малым хлопчиком он был, пошлют его волов пасти, а он смастерит себе из лозы дудочку да так заиграет, что волы и те заслушаются - развесят уши и стоят, точно их кто околдовал.

А то пойдёт Музыка в ночное. На дворе лето, ночи теплые, парит. И сдается, словно какая сила подхватывает - и несёт, всё выше и выше, к ясным зорькам, в чистое синее широкое небо.

Сидят и слушают парни и девки тихо-претихо. И ведь всю бы жизнь так сидели, всё бы слушали, как Музыка играет!

Вот замолчит он. Никто ворохнуться не смеет. Как бы только голос тот не спугнуть, что поет, рассыпается по лугам и дубравам, по земле стелется, в небе звенит. Все птахи лесные примолкнут. Уж на что лягушки болтливы, так даже они замолчат, вылезут из своего болота и сидят на кочках, словно неживые.

А то вдруг заиграет Музыка протяжно, жалостливо. Заплачут тогда и лес, и дубрава, откуда ни возьмись, тучки набегут, с неба слезы польются. Идут мужики и бабы домой - после целого-то дня работы, - заслышат ту музыку и остановятся. И уж такая разберет их жалость, что даже мужики - старые, бородатые, - и те в голос заплачут, будто плакальщицы над покойником.

А Музыка тем часом возьми да сверни от жалостливого на веселое. Что тут сделается! Побросают все свои косы и вилы, грабли и баклаги, возьмутся за бока и давай плясать. Пляшут старики, пляшут кони, пляшут дубравы, пляшут зорьки, пляшут тучки - все пляшет, все смеется! Вот такой был Музыка-чародейник! Что захочет, то с сердцем и сделает.

А когда подрос Музыка, смастерил он себе скрипку и пошел бродить по белу свету, тешить людей. Ходит он по деревням и селам, играет на своей скрипочке, и кто его услышит, всякий в дом к себе позовет, напоит, накормит да ещё на дорогу что-нибудь даст.

Так и жил бы себе Музыка, да на беду в тex местах чертей было видимо-невидимо. В каждом болоте водились, в каждом овражке. И никому от этой нечисти проходу не было. Видят черти, что куда Музыка ни придет, где па своей скрипочке ни сыграет, там люди в мире живут, - и невзлюбили они его. На то ведь и черти! Им жизнь не в жизнь, если людей не перессорят.

Вот как-то шёл Музыка лесом, а черти его и выследили.

- Уж теперь-то, - говорят, - мы его изведем. - И наслали на него двенадцать волков. А глаза-то у 1шх круглые, что твои лукошки, и точно горячие уголья горят.

Остановился Музыка. Нет у него в руках ничего, чем бы от волков защититься, только скрипка в мешочке. Что тут делать? Что придумать? Видит Музыка - пришел ему конец. Достал он тут из мешочка свою скрипочку, чтобы напоследок ещё хоть разок поиграть, прислонился к дереву и начал водить смычком по струнам. Что живая заговорила скрипка! Притаился лес, листком не шелохнет. А волки, как разинули пасти, так словно и окаменели. Стоят, слушают Музыку, а слезы из волчьих глаз сами собой текут.

Вот перестал Музыка играть, опустил свою скрипочку, к смерти приготовился. Вдруг видит: повернули волки в темный лес. Головы повесили. Хвосты поджали, кто куда разбредаются. Обрадовался Музыка. Дальше своей дорогой пошел. Шел-шел и дошел до реки. Солнышко уже закатилось, только самые верхушки своими лучами трогает, будто золотом их вызолачивает. Больно хороший вечер! Сел Музыка на пригорке, достал свою скрипочку и заиграл, да так ладно, так весело, что и небо, и вода, и земля - все в пляс пустилось. Сам водяной не утерпел. Как начал он по дну реки скакать да разные коленца выкидывать! Забурлили, закипели ключом волны, выплеснулась река из берегов и пошла все кругом заливать. Вот уже к самому лесу подступает, всю опушку затопила. А на опушке как раз черти собрались - поминки по Музыке справлять. Ну и натерпелись же они страху! Едва живые из воды повыскакивали.

«Это что за напасть такая?» - думают. Поглядели туда-сюда, что за диво! Сидит на пригорке Музыка целый, невредимый и на своей скрипочке наигрывает.

- Да что же это такое? - плачут черти. - И волков он заворожил! Как же его сгубить? Житья от него нет!

А Музыка увидел, что водяной на радостях уже деревню топить хочет, и не стал больше играть. Спрятал свою скрипочку в мешочек и пошел дальше. Да не успел десяти шагов отойти, встречаются ему на дороге два паныча.

- Послушай, Музыка, - говорят ему те панычи, - сделай милость, поиграй нам на вечеринке. Уж мы тебе всего дадим, чего ни захочешь, и напоим, и накормим, и спать уложим.

Подумал, подумал Музыка - ночевать ему негде, грошей нету, и пошел с ними. Привели панычи Музыку в богатый дом.

Смотрит он, а там народу видимо-невидимо. Вытащил Музыка свою скрипочку, приготовился играть. А гостей все больше и больше набивается. И кто ни придет - сперва к столу подбежит, обмакнет палец в миску и потрет себе глаза. Чудно Музыке. «Дай, - думает, - и я попробую». Сунул он палец в миску и чуть тронул глаза, такое увидел, что дух у него захватило. Панов и панночек словно и не было, а вокруг него снуют самые настоящие черти и ведьмы. И дом-то вовсе не дом, а само чертово пекло!

«Ну, - думает Музыка, - поиграю же я, на славу поиграю, чтобы им, чертям, жарко стало!»

Начал он наигрывать на своей скрипочке. Минуты не прошло - все вихрем закружилось. Столы-стулья вприсядку пошли, за ними окна с места сорвались, двери с петель снялись, а стены так ходуном и заходили. Да и где же устоять под такую музыку! Ни один гвоздик на месте не удержался, все пекло в щепки разлетелось.

А черти - кувырком да колесом, вприпрыжку да вприскочку -разбежались кто куда. С той поры боятся черти Музыку, больше не цепляются к нему. А он ходит себе по свету, добрых людей веселит да тешит, лихих - без ножа по сердцу режет.



Детские годы Моцарта (отрывок)



Прошла зима. Весна осыпала землю зеленью и цветами. Пришло лето и озолотило на нивах тучную жатву.

Вечерело. По опушке парка, окружавшего загородный замок князя-архиепископа Зальцбургского, по направлению к городу Зальцбургу, плелся с поникшей головой одинокий путник. То был придворный вице-капельмейстер Леопольд Моцарт. Вдруг его сзади окликнул знакомый голос. Он оглянулся и с радостью узнал графа Герберштейна, известного знатока классической музыки и щедрого покровителя музыкальных талантов.

- Вы, Моцарт, тоже идете в город? - спросил граф. - Какой чудесный вечер! Я предпочел пройтись пешком, а коляску услал вперед. Но что это вы так мрачны, точно чем-то расстроены?

- Признаться, граф, - отвечал со вздохом Моцарт, - семейные заботы меня одолели. Средства мои всё те же, а дети подрастают. На грех ещё. Господь не обидел их талантом: зажег в них божественную искру. Вот сердце и обливается кровью при мысли, что для развития таланта нужно свободное время, а главное - средства.

- Ах, кстати, Моцарт, - прервал его граф, - у меня есть к вам просьба.

- Что прикажете?

- я уже давно отложил двадцать пять дукатов на новуш мысу камерной музыки. Не возьметесь ли вы сочинить её для меня?

Краска смущения бросилась в лицо вице-капельмейстера.

- Вы слишком добры, граф, - пробормотал он. - Я говорил вам о своих стесненных обстоятельствах вовсе не с тем, чтобы...

- Охотно верю, - поспешил успокоить его граф. - Но пьеса мне, в самом деле, нужна; а к кому же я мог обратиться, как не к вам, опытному композитору? Или у вас нет времени для этого?

- Как не быть... Не днем, так ночью...

- Стало быть, я могу вполне рассчитывать на вас? - приветливо промолвил граф, протягивая ему руку. - Вы сейчас упомянули о божественной искре. Так она есть и в ваших детях?

- О, да! - отвечал, оживляясь, Моцарт, - особенно в мальчугане. Поверите ли, граф, он уже теперь, на четвертом году, премило играет на фортепьяно!

- Не может быть!

-- А уж память-то какая - просто удивительно! - продолжал, все более и более одушевляясь отец, - любой менуэт разучит вам в полчаса, а большую пьесу - за час.

- Не может быть! - повторил граф.

- А вот подите ж. Возьмешь его, бывало, с собой на концерт, а он вернется домой да тотчас же и сыграет на память все главные партии.

- И совершенно верно?

- До последней нотки. Он имеет даже понятие о композиции, и если бы я не боялся такого преждевременного развития, я теперь же познакомил бы его с первыми правилами генерал-баса.

- Да ведь это не ребенок, а какой-то феномен, восьмое чудо света! - воскликнул изумленный граф, останавливаясь на ходу. -Послушайте, Моцарт, пожалуйста, покажите мне вашего сьша.

- с удовольствием, граф, хоть сейчас...

- И прекрасно!

Собеседники дошли в это время до городских ворот и направились к скромному домику вице-капельмейстера.

Маленький Вольфганг между тем был дома не без дела. Его мать и сестра сидели в другой комнате за рукоделием; на окне канарейка в клетке заливалась звучными трелями, а сам он вскарабкался с ногами на отцовское кресло и, облокотившись ручонками на письменный стол, глубоко о чем-то задумался. Детские черты его милого личика так и сияли. Был ли то отблеск вечерней зари сквозь оконные стекла, или на них отражалось восторженное состояние души, - неизвестно, но очевидно, что какая-то новая, только что зарождавшаяся мелодия носилась над этой кудрявой головкой: глаза мальчика то вспыхивали, то потухали, а губы тихо шевелились, издавая по временам несвязные звуки.

Но вот он быстро схватил лежащий на столе лист нотной бумаги, обмакнул перо в чернила и начал писать ноты. На беду свою, в пылу вдохновения, он ткнул перо вплоть до дна чернильницы, и третья же нота исчезла под огромным чернильным пятном. Но Вольфгангу было не до того. Увлекаемый своей музыкальной фантазией, он продолжал выводить ноту за нотой, задевая их по пути ручонкой и украшая их, таким образом, длиннейшими завитками. Рвение его росло с каждой минутой, а вместе с тем росло и количество чернильных пятен, пока, наконец, весь нотный лист не обратился в какое-то Черное море.

Тут только маленький человечек, к ужасу своему, заметил, что у него вышло. Слезы брызнули из его глаз и смешались с чернилами. Но вдохновению его уже не было удержу. Он стер пальцем непрошеные капли и с лихорадочною поспешностью опять начал ставить ноту за нотой.

в это время отворилась дверь, и в комнату вошел вице-капельмейстер с гостем своим, графом Герберштейном. Крошка-композитор ничего не слышал. Он напевал про себя какую-то мелодию, писал, вычеркивал, снова писал и, наконец, бросил перо из перепачканных до нельзя пальцев.

- Ты что тут делаешь, шалун? - раздался над ним голос отца.

Вольфганг обернулся и, увидев вошедших, с торжествующим видом, с блестящими от восторга глазами растопырил перед ними замаранные в чернилах пальцы.

- Пишу фортепьянный концерт! Первая партия совсем уже готова! - объявил он.

Старик 1Чоцарт и граф с улыбкой переглянулись.

- Дай-ка сюда посмотреть, - сказал отец. ~ Славная, должно быть штука.

Помальчик не подал бумаги.

- Нет, нет! - закричал он, - не покажу, пока все не поспеет... Однако отцу удалось-таки выманить у сына нотный лист;

тут комната огласилась дружным хохотом Моцарта и графа: оказалось, что вся бумага покрыта пятнами и каракулями.

Но, странное дело: отчего Моцарт-отец вдруг умолк и с возрастающим вниманием начал вглядываться в ноты? Отчего глаза его внезапно налились слезами, слезами радости и умиления? Отчего?..

- Смотрите-ка! Смотрите-ка, любезный граф! - воскликнул он, обращаясь к Герберштсйиу, причем нотный лист дрожал в его руках, - тут каждая нотка на своем месте! Только сама пьеса слишком трудна, невозможно её исполнить.

- Да, но зато ведь это и концерт! - самодовольно возразил маленький композитор. - Надо его только разучить хорошенько. Вот как это играется...

И, подскочив к фортепьяно, он заиграл. Правда, трудные места ему не совсем удавались, но из целого слушатели (к которым присоединились теперь ещё и мать, и Наннерль) могли понять мысль автора. Концертная пьеса была написана для целого оркестра и совершенно правильно.

- Вольфганг! - произнес растроганный отец. - Ты будешь знаменитым человеком!

- Ну что, любезный Моцарт, - обратился граф к старику с улыбкой, - станете ли вы теперь жаловаться на свою бедность?

- О, нет! - отвечал вице-капельмейстер. - Я богаче всякого короля!

Е. А. Пермяк



Контрабас и флейта

А.П. Чехов



В одну из репетиций флейтист Иван Матвеич слонялся между пюпитров, вздыхал и жаловался:

- Просто несчастье! Никак не найду себе подходящей квартиры! В номерах мне жить нельзя, потому что дорого, в семействах же и частных квартирах не пускают музыкантов.

- Перебирайтесь ко мне! - неожиданно предложил ему контрабас. - Я плачу за комнату двенадцать рублей, а если вместе жить будем, то по шести придется.

Иван Матвеич ухватился за это предложение обеими руками. Совместно он никогда ни с кем ни жил, опыта на этот счет не имел, но рассудил a priori, что совместное житье имеет очень много прелестей и удобств: во-первых, есть с кем слово вымолвить и впечатлениями поделиться, во-вторых, все пополам: чай, сахар, плата прислуге. С контрабасистом Петром Петровичем он был в самых приятельских отношениях, знал его за человека скромного, трезвого и честного, сам он был тоже не буен, трезв и честен - стало быть, пятак пара. Приятели ударили по рукам, и в тот же день кровать флейты уже стояла рядом с кроватью контрабаса.

Но не прошло и трех дней, как Иван Матвеич должен был убедиться, что для совместного житья недостаточно одних только приятельских отношений и таких "общих мест", как трезвость, честность и не буйный характер.

Иван Матвеич и Петр Петрович с внешней стороны так же похожи друг на друга, как инструменты, на которых они играют. Петр Петрович - высокий, длинноногий блондин, с большой стриженой головой, в неуклюжем, короткохвостом фраке. Говорит он глухим басом; когда ходит, то стучит; чихает и кашляет так громко, что дрожат стекла. Иван же Матвеич изображает из себя маленького, тощенького человечка. Ходит он только на цыпочках, говорит жидким тенорком и во всех своих поступках старается показать человека деликатного, воспитанного. Приятели сильно rасходятся и в своих пrивычках. Так, контрабас пил чай вприкуску, а флейта внакладку, что при общинном владении чая и сахара не могло не породить сомнений. Флейта спала с огнем, контрабас без огня. Первая каждое утро чистила себе зубы и мылась душистым глицериновым мылом, второй же не только отрицал то и другое, но даже морщился, когда слышал шуршанье зубной щетки или видел намыленную физиономию.

- Да бросьте вы эту мантифолию! - говорил он. - Противно глядеть! Возится, как баба!

Нежную, воспитанную флейту стало коробить на первых же порах. Ей особенно не понравилось, что контрабас каждый вечер, ложась спать, мазал себе живот какой-то мазью, от которой пахло до самого утра протухлым жареным гусем, а после мази целых полчаса, пыхтя и сопя, занимался гимнастикой, то есть методически задирал вверх то руки, то ноги.

- Для чего это вы делаете? - спрашивала флейта, не вынося сопенья.

- После мази это необходимо. Нужно, чтоб мазь по всему телу разошлась... Это, батенька, ве-ли-ко-лепная вещь! Никакая простуда не пристанет. Помажьте-ка себе!

- Нет, благодарю вас.

- Да помажьте! Накажи меня бог, помажьте! Увидите, как это хорошо! Бросьте книгу!

- Нет, я привык всегда перед сном читать.

- А что вы читаете?

- Тургенева.

- Знаю... читал... Хорошо пишет! Очень хорошо! Только, знаете ли, не нравится мне в нем это... как его... не нравится, что он много иностранных слов употребляет. И потом, как запустится насчет природы, как запустится, так взял бы и бросил! Солнце... луна... птички поют... черт знает что! Тянет, тянет...

- Великолепные у него есть места!..

- Еще бы, Тургенев ведь! Мы с вами так не напишем. Читал я, помню, "Дворянское гнездо"... Смеху этого - страсть! Помните, например, то место, где Лаврецкий объясняется в любви с этой... как ее?.. с Лизой... В саду...

помните? Хо-хо! Он заходит около нее и так и этак... со всякими подходцами, а она, шельма, жеманится, кочевряжется, канителит... убить мало!

Флейта вскакивала с постели и, сверкая глазами, надсаживая свой тенорок, начинала спорить, доказывать, объяснять...

- Да что вы мне говорите! - оппонировал контрабас. - Сам я не знаю, что ли? Какой образованный нашелся! Тургенев, Тургенев... Да что Тургенев? Хоть бы и вовсе его не было.

И Иван Матвеич, обессиленный, но не побежденный, умолкал. Стараясь не спорить, стиснув зубы, он глядел на своего укрывающегося одеялом сожителя, и в это время большая голова контрабаса казалась ему такой противной, глупой деревяшкой, что он дорого бы дал, если бы ему позволили стукнуть по ней хоть разик.

- Вечно вы спор поднимаете! - говорил контрабас, укладывая свое длинное тело на короткой кровати. - Ха-рак-тер! Ну, спокойной ночи. Тушите лампу!

- Мне еще читать хочется...

- Вам читать, а мне спать хочется.

- Но, я полагаю, не следует стеснять свободу друг друга...

- Так вот и не стесняйте мою свободу... Тушите!

Флейта тушила лампу и долго не могла уснуть от ненависти и сознания бессилия, которое чувствует всякий, сталкиваясь с упрямством невежды. Иван Матвеич после споров с контрабасом всякий раз дрожал как в лихорадке.

Утром контрабас просыпался обыкновенно рано, часов в шесть, флейта же любила спать до одиннадцати. Петр Петрович, проснувшись, принимался от нечего делать за починку футляра от своего контрабаса.

- Вы не знаете, где наш молоток? - будил он флейту. - Послушайте, вы! Соня! Не знаете, где наш молоток?

- Ах... я спать хочу!

- Ну и спите... Кто вам мешает? Дайте молоток и спите.

Но особенно солоно приходилось флейте субботы. Каждую субботу контрабас завивался, надевал галстук бантом и уходил куда-то глядеть богатых невест. Возвращался он от невест поздно ночью, веселый, возбужденный, в подпитии.

- Вот, батенька, я вам скажу! - начинал он делиться впечатлениями, грузно садясь на кровать спящей флейты. - Да будет вам спать, успеете! Экий вы соня! Хо-хо-хо... Видал невесту... Понимаете, блондинка, с этакими глазами... толстенькая... ничего себе, канашка. Но мать, мать! Жох старуха! Дипломатия! Без адвоката окрутит, коли захочет! Обещает шесть тысяч, а и трех не даст, ей-богу! Но меня не надуешь, не-ет!

- Голубчик... спать хочу... - бормотала флейта, пряча голову под одеяло.

- Да вы слушайте! Какой вы свинья, ей-богу! Я у вас по-дружески совета прошу, а вы рожу воротите... Слушайте!

И бедная флейта должна была слушать до тех пор, пока не наступало утро и контрабас не принимался за починку футляра.

- Нет, не могу с ним жить! - жаловалась флейта на репетициях. - Верите ли? Лучше в слуховом окне жить, чем с ним... Совсем замучил!

- Отчего же вы от него не уйдете?

- Неловко как-то... Обидится... Чем я могу мотивировать свой уход? Научите, чем? Уж я все передумал!

Не прошло и месяца совместного житья, как флейта начала чахнуть и плакаться на судьбу. Но жизнь стала еще невыносимей, когда контрабас вдруг, ни с того ни с сего, предложил флейте перебираться с ним на новую

квартиру.

- Это не годится... Укладывайтесь! Нечего хныкать! От новой квартиры до кухмистерской, где вы обедаете, немножко далеко, но это ничего, многоходить полезно.

Новая квартира оказалась сырой и темной, но бедная флейта помирилась бы и с сыростью и с темнотой, если бы контрабас не изобрел на новоселье новых мук. Он в видах экономии завел у себя керосиновую кухню и стал

готовить на ней свои обеды, отчего в комнате был постоянный туман. Починку футляра по утрам заменил он хрипеньем на контрабасе.

- Не чавкайте! - нападал он на Ивана Матвеича, когда тот ел что-нибудь. - Терпеть не могу, если кто чавкает над ухом! Идите в коридор да там и чавкайте!

Прошел еще месяц, и контрабас предложил перебираться на третью квартиру. Здесь он завел себе большие сапоги, от которых воняло дегтем, и в литературных спорах стал употреблять новый прием: вырывал из рук флейты книгу и сам тушил лампу. Флейта страдала, изнывала от желания стукнуть по большой, стриженой голове, болела телом и душой, но церемонилась и деликатничала.

- Скажешь ему, что я не хочу с ним жить, а он и обидится! Не по-товарищески! Уж буду терпеть!

Но такая ненормальная жизнь не могла долго тянуться. Кончилась она для флейты престранным образом. Однажды, когда приятели возвращались из театра, контрабас взял под руку флейту и сказал:

- Вы извините меня, Иван Матвеич, но я наконец должен вам сказать... спросить то есть... Скажите, что это вам так нравится жить со мной? Не понимаю! Характерами мы не сошлись, вечно ссоримся, опротивели друг

другу... Не знаю, как вы, но я совсем очумел... Уж я и так, и этак... и на квартиры перебирался, чтоб вы от меня ушли, и на контрабасе по утрам играл, а вы все не уходите! Уйдите, голубчик! Сделайте такую милость! Вы

извините меня, но долее терпеть я не в состоянии.

Флейте этого только и нужно было.



Путешествие в страну Симфонию

Симфоническую музыку называют царицей музыки. За что же ее так возвеличивают? Наверное, не зря. Было, однако, время, когда эта истина не казалась мне очевидной. Я любил песни и не любил симфоническую музыку: она представлялась мне однообразной, непонятной и быстро утомляла. Может быть, потому, что раньше я никогда не дослушивал симфонические произведения до конца, а может, и слушал, но не самые сильные, значительные.


Хочется рассказать, как произошел перелом в моем отношении к симфонической музыке.


Это было в 1951 году. Я учился тогда под Москвой, в десятом классе Воскресенской средней школы. Однажды классный руководитель Софья Константиновна поручила мне сделать доклад о Чайковском. Готовясь к нему, я читал биографию композитора и впервые встретился с упоминанием о Шестой симфонии. В книге говорилось, что симфония имела программу, которую автор никому не хотел раскрыть. Это запомнилось, хотя и не произвело на меня большого впечатления.


Вскоре я услышал Шестую симфонию по радио. В ней было много хороших мелодий.

Понравились яркие контрасты частей. Финал был грустным, третья часть показалась бодрым маршем. Удивил своей необычностью вальс во второй части. Я попробовал мысленно под него танцевать и сразу же сбился. Оказывается, это был не обычный вальс, а что-то вроде вальса со сложным пятидольным размером.


Первая часть симфонии обрушилась на меня морем звуков, но внимание задержалось на одном «островке»: волнующей своей теплотой мелодии побочной партии. Что-то роднило этот мотив с песней, а песня была мне близка.


Итак, я, к своей радости, нашел в симфонии и песню, и вальс, и марш, и грустную пьесу — все, что до этого знал и любил в музыке. Но сама симфония, по существу, прошла мимо меня. Образно говоря, это был спектакль, в котором я только познакомился с основными действующими лицами, а самого действия не понял.


Конечно, ни о какой разгадке содержания Шестой симфонии не могло быть и речи — я еще не чувствовал внутреннего движения ее музыкальных тем, их непрерывного развития. Просто мне нравились отдельные места симфонии, ради которых я ее и слушал.


Со временем я обратил внимание на то, что полюбившаяся мне мелодия из первой части сама по себе, без предшествующей подготовки — тревожных и беспокойных интонаций оркестра, — звучит не так ярко, а ее второе появление особенно волнует меня после грозного и мятежного настроения срединной части.


Я почувствовал, что это не случайность, что все здесь связано между собой какой-то мыслью автора. Какой же? Что выражает эта светлая мелодия? За ответом я обратился к Чайковскому, к книгам о нем, о его творчестве. Это и было началом дороги, которая повела меня в загадочную страну — Симфонию. К сожалению, у «туриста» за спиной не было никакого багажа: только одно желание — знать.


Прошло несколько лет. Серьезная музыка заняла большое место в моей жизни. Я привык к общению с ней, как привыкают ходить в театр или на выставки картин. Где-то в глубине души зрели мысли о Шестой симфонии. Стала вырисовываться ее программа, которая была неотделима от моего представления о Чайковском. Очень хотелось послушать симфонию в концерте но никак не удавалось.


И вот наконец я в Большом зале консерватории...


После антракта музыканты начали занимать свои места. Быстрой походкой прошел через оркестр дирижер, стал на помост и повернулся лицом к публике. Зал дружно аплодировал. Дирижер слегка поклонился. Я сидел в пятом ряду и хорошо видел его лицо.


Вот он повернулся к оркестру и медленно поднял руки. Музыканты замерли, но в зале еще слышался шелест. Руки дирижера медленно опустились. Он еще раз поднял руки, зал понял это молчаливое требование внимания и подчинился воле дирижера — наступила полная тишина.


Она начинала угнетать меня. Слух был напряжен до предела, и мне вдруг показалось, что я что-то слышу: так бывает, когда видишь за стеклом окна мелкий частый дождь, который невозможно расслышать, и только чрезмерное напряжение слуха рождает иллюзию шелеста дождя.


Да, наверное, эта невероятная тишина и есть начало симфонии. В ней как будто заложена глубокая сосредоточенность человека, большое волевое усилие перед нелегким разговором о том, что накопилось в душе. Еще неясно чувство, неосознанна мысль, но уже достигнут высокий нервный накал.


Короткая прелюдия тишины окончилась. Настала пора вступить оркестру. Дирижер сделал маленький шаг, подался вперед, поднял руку, плавно взмахнул ею — и выплыл первый тихий звук...


Мрачный голос фагота медленно, на низких нотах вывел первую короткую фразу. Через силу, превозмогая какую-то инерцию, выговорил вторую, подняв ее на тон выше, на последней ноте неожиданно и трепетно нарастает волна струнных, подхватывает этот звук и поднимает выше, но удержать не может — звук спадает... Молчание. Снова начинает фагот, и опять оркестр пытается вывести его из состояния мрачной замкнутости. Последнюю фразу фагота он поднимает еще выше... Но все-таки она тяжела, и оркестр опять роняет ее. Молчание.


И вот, уже преображенная, сжатая в две короткие, энергичные фразы, тема вновь появляется в оркестре и окончательно завладевает им. Звучит она по-новому, остро и взволнованно. Разбужена какая-то большая стихийная сила. Может быть, это та самая мысль, к которой вновь и вновь возвращается человек и не может никак разрешить ее: мысль о неуловимом роке?


Несколько раз повторившись, тема-вопрос беспомощно повисает в воздухе... Напряжение в музыке растет, движение голосов ускоряется. Похоже на то, что человек усилием воли заставляет себя сосредоточиться на мысли: для чего он живет? В чем смысл жизни? Может быть, вся прожитая жизнь даст ответ?


В моей памяти возник портрет Чайковского. Петр Ильич сидит в кресле в позе глубокой задумчивости, подперев рукой седую голову. О чем он думает?..


Звучание ширится. Наступает момент наивысшего подъема, но чрезмерное напряжение обессилило мысль. Движение голосов замедляется, приходит успокоение — вступили мягкозвучные голоса альтов, они поднялись высоко-высоко и там замерли... На мгновение стало совершенно тихо.


Дирижер повернулся к первым скрипкам и, неожиданно улыбнувшись, мягким, просящим движением рук дал вступление.


Точно солнечный луч, пробившийся из-за облаков, оттуда, где замерли в вышине альты, скользнула в зал светлая мелодия. Она покоряла какой-то особой нежностью и теплотой. Наполненная широким, свежим дыханием, она как будто прилетела с полей и лугов родины. Мелодия пела о самом хорошем, сокровенном, что есть в человеке. Это не страсть, не любовь, а воспоминание о лучшей поре жизни — детстве, юности, о надеждах и вере в счастье.


Я вспомнил, что где-то читал о том, как Чайковский в последний год жизни, как раз перед созданием Шестой симфонии, предпринял путешествие во Францию, где в маленьком городке доживала свой век одинокая семидесятилетняя женщина, его первая наставница, гувернантка Фанни Дюрбах. Можно лишь догадываться, как встретила она своего любимца Пьера, уже седого человека, как волновалась, воскрешая в памяти далекие, безоблачные дни его детства и юности.




Подайте заявку сейчас на любой интересующий Вас курс переподготовки, чтобы получить диплом со скидкой 50% уже осенью 2017 года.


Выберите специальность, которую Вы хотите получить:

Обучение проходит дистанционно на сайте проекта "Инфоурок".
По итогам обучения слушателям выдаются печатные дипломы установленного образца.

ПЕРЕЙТИ В КАТАЛОГ КУРСОВ

Автор
Дата добавления 17.02.2016
Раздел Музыка
Подраздел Другие методич. материалы
Просмотров119
Номер материала ДВ-464409
Получить свидетельство о публикации
Похожие материалы

Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх