Инфоурок / Русский язык / Другие методич. материалы / Теоретический материал к уроку "Система образов «Войны и мира» как отражение исторического конфликта" и социальных взаимоотношений.

Теоретический материал к уроку "Система образов «Войны и мира» как отражение исторического конфликта" и социальных взаимоотношений.



Московские документы для аттестации!

124 курса профессиональной переподготовки от 4 795 руб.
274 курса повышения квалификации от 1 225 руб.

Для выбора курса воспользуйтесь поиском на сайте KURSY.ORG


Вы получите официальный Диплом или Удостоверение установленного образца в соответствии с требованиями государства (образовательная Лицензия № 038767 выдана ООО "Столичный учебный центр" Департаментом образования города МОСКВА).

ДИПЛОМ от Столичного учебного центра: KURSY.ORG


Выбранный для просмотра документ АНДРЕЙ БОЛКОНСКИЙ.doc

библиотека
материалов

АНДРЕЙ БОЛКОНСКИЙ — герой романа-эпопеи Л.Н.Толстого «Война и мир» (1863-1869). В отличие от многих персонажей рома­на, у которых были легко узнаваемые прото­типы среди людей 1810-1820 годов или совре­менников Толстого, а также его близких, у А.Б. не было явно угадываемого прототипа. Автор настаивал на вымышленное™ этого ге­роя. Однако среди возможных прототипов на­зывают, например, Н.А.Тучкова; в некоторых обстоятельствах судьбы флигель-адъютанта Ф.Тизенгаузена можно обнаружить близость с описанием подвига А.Б. в Аустерлицком сра­жении. Работа писателя над образом потребо­вала самого напряженного труда, его эволю­ция такова, что из второстепенного персонажа он превратился в одного из главных героев. В первых набросках к роману А.Б. - блестя­щий светский молодой человек, в окончатель­ной редакции -- интеллектуальный герой с аналитическим складом ума, несущий в рома­не одну из основных смысловых и философ­ских нагрузок. Образ А.Б. выстраивается на переплетении двух основных начал: внешняя, светская жизнь, служба, карьера — и эволю­ция внутреннего мира героя. Традиция лите­ратуроведения относит А.Б. к числу ищущих героев, представителей духовной аристокра­тии.

Князь А.Б. — сын богатого, знатного и ува­жаемого светом вельможи екатерининской эпохи, получивший прекрасное воспитание и образование. Он умен, смел, глубоко поря­дочен, безукоризненно честен и горд. Его гор­дость обусловлена не только воспитанием, со­циальным происхождением, но является также его отличительной «родовой» чертой, причем его сестра, княжна Марья, отмечает в нем еще и какую-то «гордость мысли», а Пьер Безухов видит в своем друге «способности мечтатель­ного философствования». А.Б. обладает силь­ной волей, он сдержан и практичен. Его чувст­во собственного достоинства выходит за рам­ки привычных представлений, что обнаружи­вается в столкновении со штабными офицера­ми из-за Мака, когда А.Б. резко противопоста­вляет служение общему делу и сугубо личные интересы («или служим, или лакеи»).

В начале романа А.Б., занимающий одно из самых завидных мест в обществе, женатый на маленькой княгине, чувствует себя несчаст­ным в браке, презрительно относится к свету и признается Пьеру, что «эта жизнь — не по мне». Начавшаяся кампания 1805 года побуж­дает А.Б. вступить в действующую армию, где он становится адъютантом Кутузова. Во время военных действий А.Б. храбр и ищет случая выделиться, найти «свой Тулон», подражая в этом своему кумиру Наполеону, в котором ге­рой видит воплощение заветной мечты о личной славе ради счастья и благополучия других людей. А.Б. находится на поле боя во время Шенграбенского сражения. На Аустер­лицком поле он совершает подвиг, бросаясь вперед со знаменем в руках. Тяжело ранен­ный, он смотрит в бездонное небо, которое как бы говорит о бренности его недавних же­ланий, а вид Наполеона, любующегося полем сражения и убитыми, обнаруживает ничтож­ность его прежнего кумира. А.Б. продолжает линию тех героев русской литературы, кото­рые так или иначе служили развенчанию глу­боко индивидуалистической по своей сути идеи наполеонизма (Германн из «Пиковой да­мы» А.С.Пушкина, Раскольников из «Престу­пления и наказания» Ф.М.Достоевского и др.)

Выжив после ранения, потеряв жену, умер­шую родами, А.Б. решает жить только для се­бя, более не служить, — и впервые в жизни оказывается, что его существование не подчинено достижению узкоэгоистических целей, напротив, он отдает свои силы близким людям. В этот период А.Б. понимает, что в его внутреннем мире началась новая жизнь, хотя сохраняются все прежние внешние обстоя­тельства ее. За два года деревенской жизни А.Б. многое передумывает, много читает, зани­мается разбором последних военных кампа­ний, а под впечатлением поездки в Отрадное, встречи с Наташей Ростовой возвращается к активной жизни, понимая, что в 31 год она еще не кончена.

А.Б. отличает рассудочно-рационалистичес­кое постижение жизни, аналитический подход к оценке людей и явлений. Иное восприятие жизни он открывает для себя в любви к Ната­ше, общение с которой пробуждает в герое лучшие, эмоционально-живые чувства. После измены невесты под впечатлением нахлынув­ших на него чувств он вновь возвращается в армию под начало Кутузова. Участвуя в Отечественной войне, А.Б. ранее других пони­мает существо многих совершающихся перед его глазами событий, сближается с солдатами, отказавшись от штабной службы, чтобы ко­мандовать полком. В разговоре с Пьером нака­нуне Бородинского сражения он говорит о сво­их наблюдениях над «духом войска», о его властной, решающей в войне силе.

На Бородинском поле А.Б. получает ранение и по стечению обстоятельств уезжает из оста­вляемой жителями Москвы в обозе Ростовых. Под влиянием пережитых военных событий, новых мыслей, физических страданий и раска­яния Наташи А.Б. примиряется с ней, однако, поднявшись до прощения, перешагнув через свою оскорбленную гордость, а главное, уяс­нив, что истинным смыслом жизни является любовь к ближним, он переживает нравствен­ный надлом. После вещего для него сна о без­успешности борьбы со смертью А.Б. посте­пенно угасает, несмотря на миновавшую фи­зическую опасность; открывшаяся для него истина, движущая «живой человеческой жиз­нью», выше и больше того, что может вме­стить его гордая душа.


Л. Н. ТОЛСТОЙ. «ВОЙНА И МИР» Том 2 Часть вторая

XII

[Вечером князь Андрей и Пьер поехали в Лысые Горы. Пьер видел, что князь Андрей несчастлив, и он стал горячо говорить о спасительной роли масонства и убеждать друга вступить в святое братство.]

По особенному блеску, загоревшемуся в глазах князя Анд рея, и по его молчанию Пьер видел, что слова его не напрасны, что князь Андрей не перебьет его и не будет смеяться над его словами.

Они подъехали к разлившейся реке, которую им надо было переезжать на пароме. Пока устанавливали коляску и лошадей, они прошли на паром.

Князь Андрей, облокотившись о перила, молча смотрел вдоль по блестящему от заходящего солнца разливу.

Ну, что же вы думаете об этом? — спросил Пьер. — Что же вы молчите?

Что я думаю? я слушал тебя. Все это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека, и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди? Отчего же вы все знаете? Отчего я один не вижу того, что вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу.

Пьер перебил его.

Верите вы в будущую жизнь? — спросил он.

В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.

Вы говорите, что не можете видеть царство добра и правды на земле. И я не видал его и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — все ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется божество, — высшая сила, как хотите, — что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.

Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот что убеждает, вот что убедило меня, — сказал князь Андрей.

Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!

Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этою пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...

Ну, так что же! Вы знаете, что есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — бог.

Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и уже заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.

Ежели есть бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо). Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны теченья с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «правда, верь этому».

Князь Андрей вздохнул, и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но все робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.

Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которого он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.

<...>


Часть третья

I

Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по имениям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем.

Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.

Одно имение его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте. <...>

Кроме занятий по имениям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.

Весною 1809-го года князь Андрей поехал в рязанские имения своего сына, которого он был опекуном.

Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.

Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъем по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза, вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась, и из-под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своею грубою вечною зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес, и виднее запотели.

Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.

Ваше сиятельство, лёгко как! — сказал он, почтительно улыбаясь.

Что?

Лёгко, ваше сиятельство.

«Что он говорит?» — подумал Андрей. «Да, об весне верно», — подумал он, оглядываясь по сторонам. «И то зелено все уже... как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает... А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».

На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшею старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиниться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб, — и как не надоест вам все один и тот же глупый и бессмысленный обман. Все одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинокие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он все так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, — думал князь Андрей, — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.

<...>


III


Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; все было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.

Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Все было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.

«Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны», — подумал князь Андрей. — «Да где он?» — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги, и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, — ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, — и все это вдруг вспомнилось ему.

«Нет, жизнь не кончена в 31 год», — вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — «Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»




Выбранный для просмотра документ Вожди.doc

библиотека
материалов

Вожди

Первому, низшему разряду героев — прожигателей жизни — в толстовской эпопее соответствует последний, верхний разряд героев — вождей. Способ их изображения тот же самый: повествователь обращает внимание на одну-единственную черту характера, поведения или внешности персонажа. И при каждой встрече читателя с этим героем упорно, почти назойливо указывает на эту черту.

Прожигатели жизни принадлежат “миру” в худшем из его значений, от них ничего в истории не зависит, они вращаются в пустоте салона. Вожди неразрывно связаны с войной (опять же в дурном значении слова); они стоят во главе исторических коллизий, отделены от простых смертных непроницаемой пеленой собственного величия. Но если Курагины действительно вовлекают окружающую жизнь в мирской водоворот, то вожди народов лишь думают, что вовлекают человечество в историческую круговерть. На самом деле они лишь игрушки случая, орудия в незримых руках Провидения.

И здесь давайте на секунду остановимся, чтобы договориться об одном важном правиле. Причём раз и навсегда. В художественной литературе вам уже встречались и ещё не раз будут встречаться образы реальных исторических деятелей. В эпопее Толстого это и Александр I, и Наполеон, и Барклай де Толли, и русские и французские генералы, и московский генерал-губернатор Ростопчин. Но мы не должны, не имеем права путать “настоящих” исторических деятелей с их условными образами, которые действуют в романах, повестях, поэмах. И государь император, и Наполеон, и Ростопчин, и особенно Барклай де Толли, и другие персонажи Толстого, выведенные в «Войне и мире», — это такие же вымышленные герои, как Пьер Безухов, как Наташа Ростова или Анатоль Курагин.

На реальных исторических деятелей они похожи немногим больше, чем Фёдор Долохов — на своего прототипа, кутилу и смельчака Р.И. Долохова, а Василий Денисов — на поэта-партизана Дениса Васильевича Давыдова. Внешняя канва их биографий может быть воспроизведена в литературном сочинении со скрупулёзной, научной точностью, но внутреннее содержание вложено в них писателем, придумано в соответствии с той картиной жизни, которую он создаёт в своем произведении.

Только усвоив это железное и неотменимое правило, мы сможем двигаться дальше.

Итак, обсуждая низший разряд героев «Войны и мира», мы пришли к выводу, что в нём есть своя “масса” (Анна Павловна Шерер или, например, Берг), свой центр (Курагины) и своя периферия (Долохов). По тому же самому принципу организован, устроен и высший разряд.

Главный из вождей, а значит, самый опасный, самый лживый из них, — Наполеон.

В толстовской эпопее есть два наполеоновских образа. Один живёт в легенде о великом полководце, которую пересказывают друг другу разные персонажи и в которой он предстаёт то могущественным гением, то столь же могущественным злодеем. В эту легенду на разных этапах своего пути верят не только посетители салона Анны Павловны Шерер, но и Андрей Болконский и Пьер Безухов. Поначалу мы видим Наполеона их глазами, представляем его себе в свете их жизненного идеала.

И другой образ — это персонаж, действующий на страницах эпопеи и показанный глазами рассказчика и героев, которые внезапно сталкиваются с ним на полях сражений. Впервые Наполеон как действующее лицо «Войны и мира» появляется в главах, посвящённых Аустерлицкому сражению; сначала его описывает повествователь, затем мы видим его с точки зрения князя Андрея.

Раненый Болконский, который совсем недавно боготворил вождя народов, замечает на лице Наполеона, склонившегося над ним, “сияние самодовольства и счастья”. Только что переживший душевный переворот, он смотрит в глаза своему былому кумиру и думает “о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения”. И “так мелочен казался ему сам герой, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял”.

А повествователь — и в аустерлицких главах, и в тильзитских, и в бородинских — неизменно подчёркивает обыденность и комическую ничтожность внешности человека, которого боготворит и ненавидит весь мир. “Потолстевшая, короткая” фигура, “с широкими, толстыми плечами и невольно выставленным вперёд животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди”.

В романном образе Наполеона нет и следа того могущества, какое заключено в легендарном его образе. Для Толстого имеет значение только одно: Наполеон, вообразивший себя двигателем истории, на самом деле жалок и особенно ничтожен. Безличный рок (или непознаваемая воля Провидения) сделали его орудием исторического процесса, а он вообразил себя творцом своих побед. Это к Наполеону относятся слова из историософского финала книги: “Для нас, с данною нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды”.

Уменьшенная и ухудшенная копия Наполеона, пародия на него — это московский градоначальник Ростопчин. Он суетится, мельтешит, развешивает афишки, ссорится с Кутузовым, думая, что от его решений зависит судьба москвичей, судьба России. Но рассказчик сурово и неуклонно разъясняет читателю, что московские жители начали покидать столицу не потому, что кто-то их призывал делать это, а потому, что они подчинились угаданной ими воле Провидения. И пожар возник в Москве не потому, что так захотел Ростопчин (и тем более не вопреки его распоряжениям), а потому, что она не могла не сгореть: в брошенных деревянных домах, где поселились захватчики, неизбежно вспыхивает огонь, рано или поздно.

Ростопчин имеет такое же отношение к отъезду москвичей и московским пожарам, какое Наполеон имеет к победе на Аустерлицком поле или к бегству доблестного французского войска из России. Единственное, что по-настоящему в его власти (равно как во власти Наполеона), — это беречь вверенные ему жизни горожан и ополченцев или разбрасываться ими, из прихоти ли, со страху ли.

Ключевая сцена, в которой сконцентрировано отношение повествователя к вождям в целом и к образу Ростопчина в частности, — самосудная казнь купеческого сына Верещагина (том III, главы XXIV–XXV). В ней властитель раскрывается как жестокий и слабый человек, смертельно боящийся разгневанной толпы и от ужаса перед ней готовый пролить кровь без суда и следствия. Верещагин описан очень подробно, с явным состраданием (“бренча кандалами... нажимавший воротник тулупчика... покорным жестом”). Но ведь Ростопчин на свою будущую жертву не смотрит — рассказчик специально несколько раз, с нажимом, повторяет: “Ростопчин не смотрел на него”. Вожди относятся к людям не как к живым существам, а как к инструментам своей власти. И потому они хуже толпы, страшнее её.

Недаром даже разъярённая, мрачная толпа во дворе ростопчинского дома не хочет бросаться на Верещагина, обвинённого в измене. Ростопчин вынужден несколько раз повторить, натравливая её на купеческого сына: “Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского!.. Руби! Я приказываю!” Но и после этого прямого призыва-приказания толпа “застонала и надвинулась, но опять остановилась”. Она по-прежнему видит в Верещагине человека и не решается броситься на него: “Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившеюся поднятою рукой, стоял перед Верещагиным”. Лишь после того, как, повинуясь приказу офицера, солдат “с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове” и купеческий сын в лисьем тулупчике “коротко и удивлённо” вскрикнул, — “натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала ещё толпу, прорвалась мгновенно”.

Образы Наполеона и Ростопчина стоят на противоположных полюсах этой группы героев «Войны и мира». А основную массу вождей образуют здесь разного рода генералы, начальники всех мастей. Все они, как один, не понимают неисповедимых законов истории, думают, что исход сражения зависит лишь от них, от их военных дарований или политических способностей. Неважно, какой армии они при этом служат — французской, австрийской или русской. А олицетворением всей этой массы генералитета становится в эпопее Барклай де Толли, сухой “немец” на русской службе. Он ничего не смыслит в народном духе и вместе с другими “немцами” верит в схему правильной диспозиции “Die erste Colonne marschiert, die zweite Colonne marschiert” (“Первая колонна выступает, вторая колонна выступает”).

Реальный русский полководец Барклай де Толли, в отличие от художественного образа, созданного Толстым, не был “немцем” (он происходил из шотландского, причём давным-давно обрусевшего рода). И в своей деятельности он никогда не полагался на схему. Но тут как раз и пролегает черта между историческим деятелем и его образом, который создаёт литература. В толстовской картине мира “немцы” — это не реальные представители реального народа, а символ чужеродности и холодного рационализма, который лишь мешает понять естественный ход вещей. Поэтому Барклай де Толли как романный герой превращается в сухого “немца", каким он не был в действительности.

А на самом краю этой группы героев, на границе, отделяющей ложных вождей от мудрецов (о них поговорим чуть ниже), стоит образ русского царя Александра I. Он настолько выделен из общего ряда, что поначалу даже кажется, что образ его лишён скучной однозначности, что он сложен и многосоставен. Более того, образ Александра I неизменно подаётся в ореоле восхищения.

Но давайте зададим себе вопрос: чьё это восхищение — повествователя или героев? И тогда всё сразу встанет на свои места.

Вот мы впервые видим Александра во время смотра австрийских и русских войск (том I, часть третья, главка VIII). Сначала его нейтрально описывает рассказчик: “Красивый, молодой император Александр... своим приятным лицом и звучным негромким голосом привлекал всю силу внимания”. А затем мы начинаем смотреть на царя глазами влюблённого в него Николая Ростова: “Николай ясно, до всех подробностей, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императора, он испытал чувство нежности и восторга, подобного которому он ещё не испытывал. Всё — всякая черта, всякое движение — казалось ему прелестно в государе”. Рассказчик обнаруживает в Александре обычные черты: красивые, приятные. А Николай Ростов обнаруживает в них совсем иное качество, превосходную степень: они кажутся ему прекрасными, “прелестными”.

Но вот главка XV той же части, здесь на Александра I поочерёдно смотрят повестователь и князь Андрей, отнюдь в государя не влюблённый. На сей раз нет такого внутреннего разрыва в эмоциональных оценках. Государь встречается с Кутузовым, которого явно недолюбливает (а о том, как высоко ценит Кутузова повествователь, мы ещё не знаем).

Казалось бы, рассказчик опять объективен и нейтрален: “Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло... то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости”. Опять “молодое и счастливое лицо”, опять обворожительность облика... И всё же обратите внимание: рассказчик приоткрывает завесу над своим собственным отношением ко всем этим качествам царя. Он прямо говорит: “на тонких губах” была “возможность разнообразных выражений”. То есть Александр I всегда носит маски, за которыми прячется его настоящее лицо.

Что же это за лицо? Оно противоречиво. В нём есть и доброта, искренность — и фальшивость, ложь. Но в том и дело, что Александр противостоит Наполеону; принижать его образ Толстой не хочет, а возвеличивать — не может. Поэтому он прибегает к единственно возможному способу: показывает царя прежде всего глазами героев, как правило, преданных ему и поклоняющихся его гению. Это они, ослеплённые своей любовью и преданностью, обращают внимание лишь на лучшие проявления разного лица Александра; это они признают в нём настоящего вождя.

В главке XVIII царя опять видит Ростов: “Государь был бледен, щёки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах”. Это типично ростовский взгляд — взгляд честного, но поверхностного офицера, влюблённого в своего государя. Однако теперь Николай Ростов встречает царя вдали от вельмож, от тысяч глаз, устремлённых на него; перед ним — простой страдающий смертный, тяжко переживающий поражение войска: “Толь что-то долго и с жаром говорил государю”, и тот “видимо заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю”... Затем мы увидим царя глазами услужливо-горделивого Друбецкого (том III, часть первая, главка III), восторженного Пети Ростова (главка XX, те же часть и том), Пьера — в тот момент, когда он захвачен общим воодушевлением во время московской встречи государя с депутациями дворянства и купечества (главка XXIII)...

Повествователь же со своим отношением до поры до времени остаётся в глухой тени. Он лишь сквозь зубы произносит в начале третьего тома: “Царь — есть раб истории”, — но от прямых оценок личности Александра I воздерживается вплоть до конца четвёртого тома, когда царь непосредственно сталкивается с Кутузовым (главки X и XI, часть четвёртая). Лишь здесь, да и то ненадолго, он выказывает своё сдержанное неодобрение. Ведь речь идёт об отставке Кутузова, только что одержавшего вместе со всем русским народом победу над Наполеоном!

А итог “александровской” линии сюжета будет подведён лишь в эпилоге, где повествователь изо всех сил постарается сохранить справедливость в отношении к царю, приблизит его образ к образу Кутузова: последний был необходим для движения народов с запада на восток, а первый — для возвратного движения народов с востока на запад.

Выбранный для просмотра документ Два карьериста.doc

библиотека
материалов

Два карьериста

Среди героев романа Л.Н. Толстого «Война и мир» есть два карьериста фон Берг и князь Борис Друбецкой. Оба они преуспели и, начав практически с нуля, быстро вошли в большие чины. Так что читатель может их видеть на разных этапах карьеры. Но если сравнить этих двух карьеристов, то можно заметить глубокие различия между ними.

Фон Берг отличался необычной для карьеристов откровенностью, которая ему во многом вредила. Он совершенно не скрывал, в частности, своего стремления к материальной выгоде и даже того, что для него командование ротой в первую очередь должно было обеспечить денежный доход. Это вызывало к нему как минимум ироническое отношение. Которого он, впрочем, не замечал.

Но из-за этой иронии, к которой примешивалось раздражение, трудно осознать, что Берг был вполне исправный офицер и что свои служебные обязанности он успешно выполнял и в мирное время, и в походе, и в бою.

Не следует забывать, что в то время для офицеров это было вполне обычным явлением – иметь доход от вверенных им воинских формирований. И если у кавалерийского офицера в части лошади содержались в полном порядке, были ухожены и, главное, накормлены, то считалось вполне нормальным, что остаток фуражных денег он забирал себе. Просто Берг был последователен и старался получить доход с фуражных денег, даже служа в пехоте. И Л.Н. Толстой пишет с какими-то гоголевскими интонациями, что Берг, заговорив с адъютантом главнокомандующего (князем Андреем), “...воспользовался случаем спросить с особой учтивостью, будут ли выдавать теперь, как слышно было, удвоенное фуражное армейским ротным командирам”. Но можно не сомневаться, что у Берга, благодаря его старательности и предусмотрительности, и лошади были в полном порядке и доход от фуражных денег был выше, чем у большинства ротных командиров.

В данном случае поучительно сравнить поведение Берга с поведением другого карьериста – Друбецкого, который присутствовал при этом разговоре, но сам сначала задал вполне уместный вопрос об общем ходе военных действий и лишь потом заговорил о том, что его всерьёз интересовало, – о возможности перехода на должность адъютанта. То есть он соблюдал приличия.

А Берг говорил о деньгах в обществе, где говорить о деньгах было не принято. Поэтому он у многих вызывал насмешку и раздражение. Друбецкой этой ошибки не допускал, но это отнюдь не означало, что он был бессребреник. Характерная деталь: Друбецким, и матери, и сыну, неоднократно помогала деньгами подруга матери – графиня Ростова. Потом ситуация изменилась. Друбецкие разбогатели, а Ростовы обеднели. Но в романе и речи нет о том, чтобы Друбецкие думали о помощи Ростовым. Впрочем, дело даже не в денежной помощи. Гордые Ростовы от неё бы отказались. Но у графини Ростовой был вексель Анны Михайловны на две тысячи рублей, то есть на большую для обедневших Ростовых сумму. Так что разбогатевшие Друбецкие не побеспокоились отдать своим обедневшим друзьям долг. Трудно сказать, мог ли Берг не беспокоиться о возврате долга своим обедневшим друзьям, но ввиду его пунктуальности и обязательности это было бы на него не похоже.

Князь Друбецкой о деньгах не говорил потому, что карьера для него была важнее. А желая преуспеть в карьере, он не пренебрегал никакими мелочами, чтобы создать выгодное о себе представление. Говоря современным языком, он об имидже беспокоился больше, чем о деньгах.

И в то время как Берг не упускал ни малейшей возможности, чтобы получить лишнюю копейку, Друбецкой точно так же не упускал ни малейшей возможности, чтобы показать себя более значительным, чем он был на самом деле. Обратим внимание на два характерных эпизода. Слушая происходивший при нём разговор Ростопчина с главнокомандующим, он понял, что быть принятым у старого князя Болконского весьма лестно. После чего он пожелал быть ему представленным и даже каким-то образом снискал его расположение. Не исключено, что старый фельдмаршал приглашал его лишь потому, что присматривался к потенциальным женихам для своей дочери, но так или иначе про Друбецкого стало известно, что его принимает сам князь Николай Андреевич.

Итак, Друбецкой получал информацию, прислушиваясь к разговорам вельмож. В этом он также отличался от Берга, который не только устав, но и все приказы по полку наизусть знал. Понятно, какой источник информации для офицера важней с точки зрения службы. Но Друбецкой не просто прислушивался. Он активно искал информацию. В частности, в июне 1812 года, как раз в начале войны, на балу заметил министра полиции Балашова и понял, что Балашов привёз какое-то важное сообщение. После этого Борис как бы случайно оказался вблизи царя в тот момент, когда Балашов подошёл к нему с докладом. В результате “Борис первым узнал о переходе французскими войсками Немана и, благодаря этому, имел случай показать некоторым важным лицам, что многое, скрытое от других, бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ”.

Заметим, что здесь Л.Н. Толстой опять употребил длинную, ироничную, по-гоголевски звучащую фразу. И действительно, здесь Друбецкой ярко проявил своё желание показать себя более значительным, чем он был на самом деле. Желание не менее сильное, чем желание Берга воспользоваться фуражными деньгами.

Таким образом, можно понять отличие в отношении к деньгам Берга и Друбецкого. Берг исправно нёс службу, но при этом не упускал ни малейшей возможности пополнить свой карман. Для Друбецкого же деньги были чем-то второстепенным. Он понимал, что чины и социальный статус важнее денег. Тем более что со временем у него появились и деньги. Остаётся только догадываться, каким образом он их приобрёл. Но как бы то ни было, заняв высшее по сравнению с Бергом положение в служебной иерархии, он и в денежных делах далеко обошёл Берга.

Но когда речь зашла о женитьбе, то Берг и Друбецкой как бы поменялись ролями. Берг женился на девушке, которая нравилась ему и которой нравился он. Главное же, они подходили друг другу по характеру и по отношению к жизни. Любопытно, что столь жадный до денег Берг согласился на весьма сомнительное приданое. Граф Ростов, отец его невесты Веры, обещал ему двадцать тысяч наличными и восемьдесят тысяч по векселю. Сколько Берг фактически получил от разорившегося графа – вопрос тёмный. Но тем не менее он своим браком был вполне доволен. Для него приданое было только дополнением к невесте, а отнюдь не самоцелью.

У Друбецкого же было совершенно противоположное отношение к браку. Одновременно со сватовством Берга у князя Бориса стали складываться весьма нежные отношения с Наташей Ростовой, сестрой Веры, невесты Берга. И в случае брака Друбецкой мог рассчитывать на такое же приданое, как и Берг. Но Друбецкого это никак не устраивало. И он в течение долгого времени присматривался к действительно богатым невестам. Но зато, присмотрев себе богатую наследницу Жюли Карагину, он стал вести себя в полном соответствии с теми нормами поведения, которые в то время были приняты в светском обществе. Так что внешне его отношения с будущей женой были весьма романтичны. А в решительный момент объяснения он сказал все те нежные слова, которые обычно говорят в таких случаях. Но если быть объективным, то трудно не признать, что в конце концов Вера Берг скорее всего была счастлива в браке, а Жюли Друбецкая скорее всего была несчастной женщиной.

Итак, отличие Берга от Друбецкого заключается в том, что Берг не подстраивал свои разговоры и своё поведение под нравы общества, в котором он находился. Поэтому он вызывал насмешку и раздражение у таких людей, как Николай Ростов. Это вполне естественно. Но создаётся впечатление, что он вызывал такие же чувства и у самого Л.Н. Толстого. Иначе трудно объяснить, почему в конце романа Берг изображается совсем карикатурно. Характерно название должности, которую он занимал летом 1812 года: “помощник начальника штаба помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса”. Название нелепо даже с точки зрения грамматики: что это за “помощник первого отделения” и “первое отделение начальника штаба”. Так что это название воспринимается как насмешка над штабными офицерами вообще и над фон Бергом в частности. Не менее карикатурна поездка Берга в Москву после Бородинского сражения, когда москвичи спешно паковались, готовясь покинуть столицу. И в такой момент Берг пожелал по дешёвке приобрести шифоньерочку и туалет. Неужто он забыл старую пословицу: “За морем телушка – полушка, да рубль перевоз”? Неужели он мог надеяться перевезти эту мебель в столь неспокойное время из Москвы к себе на квартиру в Петербург без повреждений? Всё это выглядит сверхкарикатурно.

Но почему Л.Н. Толстой не нашёл столь ядовитых красок для Друбецкого? Хотя князь Борис был несомненно более опасен для общества. С Бергом всё ясно. Он никого не обманывал. В то время как Друбецкой всегда мог ввести в заблуждение людей, готовых воспринимать его таким, каким он казался, а не таким, каким он был на самом деле. Главная же опасность, исходившая от Друбецкого, заключалась в том, что он мог занять высокий государственный пост и нанести большой ущерб государству.

Тем не менее создаётся впечатление, что не Друбецкой, а Берг вызывает раздражение у самого Л.Н. Толстого. Почему? На этот вопрос точного ответа не может дать никто. Но Берг явно олицетворяет мещанскую идеологию. И сарказм, с которым он описан, вполне возможно, указывает на антимещанские настроения самого Л.Н. Толстого.

Сравнение фон Берга и Бориса Друбецкого помогает лучше понять их обоих. В частности, полезно найти причину откровенных разговоров Берга, которые ему во многих отношениях вредили. Похоже, он не сомневался, что другие так же стремятся к наживе, как и он. Просто, по его мнению, у него всё лучше получалось. По-видимому, такое мнение сложилось у него под влиянием бедного детства. Вполне возможно, что если бы Николай Ростов с детства знал нужду, то его Берг раздражал бы меньше. Вспомним, в начале романа Берг при своём скромном жаловании в 230 рублей посылал деньги родителям. А у молодого князя Бориса мать умела просить деньги. У одних Ростовых она не раз брала крупные суммы, под вексель и без оного. И, судя по её поведению с князем Василием и по её участию в борьбе за наследство старого графа Безухова, вполне естественно предположить, что она брала деньги не только у Ростовых. Так что благодаря материнской заботе Друбецкой мог не думать о деньгах и целиком сосредоточиться на карьере.

Но в любом случае Берг своим примитивным эгоизмом и нескрываемой любовью к деньгам привлекал к себе внимание, вызывал у многих раздражение и тем самым мешал людям присмотреться к неизмеримо более опасному Борису Друбецкому.


Выбранный для просмотра документ Ещё раз о князьях и графах.doc

библиотека
материалов

Ещё раз о князьях и графах


hello_html_m4659326a.jpg В «Литературе» (1999, № 4) была опубликована моя заметка о противопоставлении князей и графов в романе графа Л.Н. Толстого «Война и мир». Она имела полушутливый характер и отчасти пародировала многочисленные опусы, в которых выявлялся всякого рода подтекст в старых, всем хорошо известных книгах. Сам же я воспринимал всё это как забавное совпадение.

Н

Толстой в кабинете за раскладным столиком.
Ясная Поляна, 27 марта 1909 г. Фотография В.Черткова и Т.Тапселя.


о, как нередко бывает, заинтересовавшись этим частным вопросом, я стал обнаруживать всё новые и новые детали, хорошо укладывающиеся в схему такого противопоставления. Не решаясь утверждать, что эти совпадения не случайны, я полагаю, что их достаточно много, чтобы дать повод для размышлений. Предлагаемые ниже наблюдения можно считать продолжением уже опубликованной в «Литературе» заметки на эту тему.

Итак, среди главных героев «Войны и мира» все графы положительны, а среди князей много отрицательных. Вроде бы явное противопоставление, но оно смягчается тем, что среди всех князей, героев романа, больше всего внимания уделено семейству князей Болконских, а все они, несомненно, положительные герои.

В ответ на это возражение можно вспомнить, что литературные герои имеют двоякую природу. В какой-то мере они являются продуктом творческой фантазии автора, а в какой-то мере в них отражаются наблюдения автора за реальными людьми. И в этом смысле, возможно, имеет значение, что князья Болконские имеют много общего с реально существовавшими предками Л.Н. Толстого.

Действительно, в романе генерал-аншеф князь Николай Болконский имел дочь Марью, которая была замужем за отставным военным графом Николаем, сыном Ильи Андреевича Ростова. В реальной жизни дед писателя, генерал-аншеф князь Николай Волконский, имел дочь Марию, которая была замужем за отставным военным графом Николаем, сыном Ильи Андреевича Толстого. Есть также другие совпадения, но и этих достаточно, чтобы предположить, что в описании семейства Болконских творческая фантазия автора играла меньшую роль, чем при описании других героев. И, следовательно, можно сказать, что творческая фантазия автора «Войны и мира» рождала положительных графов и отрицательных князей.

Но особенно отчётливо просматривается в романе противопоставление семейной жизни князей и графов. Даже князья Николай Андреевич и Андрей Болконские, несмотря на все их достоинства, были крайне тяжелы со своими близкими. И как бы в пику всем князьям написан эпилог романа, наполовину посвящённый описанию счастливой жизни двух графских семей. Даже мелочный и в общем-то неумный Берг весьма удачно женился на графине. Что же касается неудачного брака графа Пьера Безухова и княжны Курагиной, то в этой семье несчастен был только муж, а жена жила в своё удовольствие.

Впечатление усиливают три сватовства, не приведшие к браку. Отрицательный герой князь Анатоль Курагин сватался к княжне. А положительные герои – князь Андрей и Василий Денисов – сватались к графине.

Эту тему можно развивать неограниченно, находя всё новые и более тонкие оттенки. Но, наверное, можно особо выделить проблему “смешанных браков” между графами и князьями. Здесь особое внимание привлекают два намечавшихся, но не состоявшихся брака. Князь Андрей должен был жениться на графине Наташе Ростовой. Но сначала этот брак был отложен на год по настоянию старого князя Болконского, а когда этот год истекал, всё испортил Анатоль Курагин. Однако потом жизнь вновь свела раненого князя Андрея и Наташу. Князь Андрей начал выздоравливать, сказал Наташе, что любит её, всё шло к возобновлению прежних отношений и к браку. Но вдруг совершенно неожиданно для окружающих князь Андрей умирает.

Пhello_html_m75c4e192.jpgри схожих обстоятельствах умерла и графиня Элен Безухова. Она строила далеко идущие планы и решила сначала выйти замуж за пожилого графа, а потом, овдовев, выйти замуж за иностранного принца. Отметим, что европейское “принц” соответствует русскому “князь”, так что здесь граф был опять поставлен впереди князя. Но так или иначе, графиня Безухова, всерьёз планировавшая выйти замуж за принца-князя, совершенно неожиданно умерла.

М

Толстой за игрой в городки.
Ясная Поляна, 5 мая 1909 г. Фотография Т.Тапселя.


ожно вспомнить также отношения между Наташей Ростовой и князем Борисом Друбецким. Вернувшийся с театра военных действий Борис вспомнил свои детские чувства к Наташе и стал часто её видеть. Отношения развивались, но потом резко прекратились. Как будто какая-то мистическая сила препятствует подобным “смешанным” бракам. Может создаться впечатление, что такие браки – больной вопрос для писателя. Может быть, потому, что здесь отражаются какие-то сложные отношения между молодым Львом Толстым и какой-то княжной.

Схожие мотивы проявляются и в «Анне Карениной», хотя и не столь отчётливо. Роман начинается с семейных проблем князя Облонского. Блестящий граф Вронский вызывает сначала нежные чувства у княжны Щербацкой, а потом страстную любовь у Анны Карениной, урождённой княжны Облонской. Но любовь графа Вронского и Анны не принесла им счастья. Есть, однако, и отличие между двумя романами. Двоюродная сестра Вронского, носившая в девичестве ту же фамилию и, следовательно, бывшая, наверное, в девичестве графиней, вышла замуж за князя Тверского. Но, как и следовало ожидать, этот брак был неудачен.

Итак, совпадений весьма много. Но может ли за этим скрываться какая-то тенденция, которой сознательно или бессознательно придерживался автор «Войны и мира», или эти совпадения имеют случайный характер, я, лично, судить не берусь.

В другой заметке («Литература», 1999, № 34) я обратил внимание на то, что автор «Войны и мира» не поскупился на язвительные замечания в адрес графов Аракчеева, Беннингсена и Ростопчина. Можно подумать, что его раздражали реально существовавшие графы, достигшие высоких чинов, в то время как его творческая фантазия рождала в высшей степени симпатичных графов, не преуспевших, однако, на государственной службе. Но особое недоумение вызывают насмешки над “бездельничавшим” в Бухаресте М.И. Кутузовым, поскольку в то время он носил титул графа, но ещё не был возведён в княжеское достоинство. И если первые три графа особых услуг не имели, то граф Кутузов, в будущем князь Смоленский, в 1811 году победил турок, а в мае 1812 года заключил Бухарестский мир, весьма выгодный для России.

Возможно, эти насмешки можно объяснить тем, что эти четыре генерала были графами в первом поколении. Л.Н. Толстой, потомок сподвижника Петра I графа П.А. Толстого, мог с неодобрением относиться к тому, что графского титула стали удостаивать не за особые заслуги, а в связи с занимаемой высокой должностью. Можно вспомнить, что А.С. Пушкин не одобрял практику автоматического поступления в дворянство “по порядку службы”. В дневнике поэта есть запись о его разговоре об этом с Великим князем Михаилом. То, что старинному дворянину А.С. Пушкину не нравилось относительно дворянства, могло не нравиться аристократу Л.Н. Толстому относительно графства. В эту логическую схему укладывается ироническое отношение к Сперанскому, который хотя и не был графом в эпоху наполеоновских войн, но впоследствии был удостоен графского титула.

Всё это может иметь и другие объяснения, одно из которых приведено в упомянутой выше моей заметке. Но насмешка над великим полководцем и выдающимся дипломатом М.И. Кутузовым нуждается в объяснении.


Выбранный для просмотра документ История создания романа.doc

библиотека
материалов

История создания романа «Война и мир»

Пhello_html_m2100aff7.pngроизведение «Война и мир» создавалось Л.Н. Толстым на протяжении семи лет, с 1863 по 1869 год. Книга потребовала от писателя громадных усилий. В 1869 году в черновиках «Эпилога» Толстой вспоминал то «мучительное и радостное упорство и волнение», которое он испытал в процессе работы.

В действительности же замысел романа возник значительно раньше. В 1856 году Толстой начал писать роман о декабристе, возвращающемся из ссылки в Россию. В начале 1861 года уже были созданы первые главы, которые автор читал Тургеневу.

И в 1863 году, в год, который принято считать началом рождения «Войны и мира», работа над «Декабристами» продолжалась.

Новый роман находился в непосредственной связи с первоначальной идеей произведения о декабристах. Сам автор так объяснял логику развития творческого замысла: «В 1856 году я начал писать повесть с известным направлением, героем, который должен был быть декабрист, возвращающийся с семейством в Россию. Невольно от настоящего я перешел к 1825 году, эпохе заблуждений и несчастий моего героя, и оставил начатое. Но и в 1825 году герой мой был уже возмужалым, семейным человеком. Чтобы понять его, мне нужно было перенестись к его молодости, и молодость его совпадала с славной для России эпохой 1812 года... Но и в третий раз я оставил начатое... Ежели причина нашего торжества была неслучайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху не­удач и поражений... Задача моя состоит в опи­сании жизни и столкновений некоторых лиц в период времени от 1805 до 1856 года».

Таким образом, исходя из творческой идеи писателя, «Война и мир» при всей своей вели­чественности — только часть грандиозного ав­торского замысла, замысла, охватывающего важнейшие эпохи русской жизни, замысла, так до конца и не осуществленного Л. Н. Толстым.

Интересно, что первоначальный вариант ру­кописи нового романа «С 1805 по 1814 год. Ро­ман графа Л. Н. Толстого. 1805-и год. Часть I» открывался словами: «Тем, кто знали князя Петра Кирилловича Б. в начале царствования Александра II, в 1850-х годах, когда Петр Кириллыч был возвращен из Сибири белым как лунь стариком, трудно бы вообразить себе его беззаботным, бестолковым и сумасбродным юно­шей, каким он был в начале царствования Алек­сандра I, вскоре после приезда своего из-за гра­ницы, где он по желанию отца оканчивал свое воспитание». Так автор устанавливал связь меж­ду героем задуманного ранее романа «Декабри­сты» и будущего произведения «Война и мир».

Нhello_html_m67c1dafd.pngа разных этапах работы автор представлял свое произведение как широкое эпическое по­лотно. Создавая своих «полувымышленных» и «вымышленных» героев, Толстой, как говорил он сам, писал историю народа, искал пути худо­жественного постижения «характера русского народа».

Вопреки надеждам писателя на скорое рожде­ние своего литературного детища, первые главы романа стали появляться в печати лишь с 1867 года. И два последующих года работа над ним продолжалась. Они не были еще озаглавлены «Война и мир», более того — были впоследствии подвергнуты автором жестокой правке...

От первого варианта названия — «Три поры» - Толстой отказался, поскольку в этом случае по­вествование должно было начаться с событий 1812 года. Следующий вариант - «Тысяча во­семьсот пятый год» - тоже не отвечал оконча­тельно сложившемуся замыслу. В 1866 году воз­никает название: «Все хорошо, что хорошо кон­чается», констатирующее счастливый финал произведения. Очевидно, этот вариант названия не отражал масштабности действия и также был отвергнут Толстым. И лишь в конце 1867 года появилось наконец название «Война и мир». В ру­кописи слово «мир» было написано с буквой «i». Если обратиться к «Толковому словарю велико­русского языка» В. И. Даля, то можно заметить, что слово «мiръ» имело более широкое истолко­вание: «Мiръ вселенная; одна изъ земель вселенной; наша земля, земной шаръ, свѢгъ; всѢ люди, весь свѢгъ, родъ человѢческiй; община, об­щество крестьянъ; сходка». Несомненно, имен­но такое объемлющее понимание этого слова имел в виду писатель, вынося его в заглавие.

Только в декабре 1869 года вышел в свет по­следний том «Войны и мира». Со времени воз­никновения замысла произведения о декабристе прошло тринадцать лет.

Второе издание вышло практически одновре­менно с первым, в 1868—1869 годах, потому ав­торская правка была незначительной. А вот в третье издание в 1873 году Толстой внес сущест­венные изменения. Часть его, как он говорил, «военных, исторических и философских рассу­ждений» была вынесена за пределы романа и включена в «Статьи о кампании 1812 года». В этом же издании французский текст был пере­веден Толстым на русский язык, хотя он гово­рил, что «уничтожение французского иногда мне было жалко». Это было связано с отклика­ми на роман, где высказывались недоумения в обилии французской речи. В следующем изда­нии шесть томов романа были сокращены до че­тырех. И, наконец, в 1886 году вышло послед­нее, пятое прижизненное издание романа Тол­стого «Война и мир», которое по сегодняшний день является эталоном. В нем автор восстановил текст по изданию 1868—1869 годов. Были возвращены историко-философские рассуждения и французский текст, однако объем романа остался в четырех томах. Работа писателя над своим творением была завершена.

Выбранный для просмотра документ Краткая хроника жизни и творчества Л.doc

библиотека
материалов

Краткая хроника жизни и творчества Л.Н. Толстого.

1828, 28 августа

В семье военного, участника Отечественной войны 1812 года графа Николая Ильича Толсто­го и его жены Марии Николаевны (урожденной Волконской) родился сын Лев.

1828—1836

Жизнь в Ясной Поляне.

1830

Смерть матери.

1836

Переезд семьи в Москву.

1837

Смерть отца; над несовершеннолетними детьми берут опекунство сестры отца: сначала А. И. Остен-Сакен, а после ее кончины П. И. Юшкова, жившая в Казани.

1841

Переезд в Казань.

1844

Поступление в Казанский университет на вос­точный факультет, затем перевод на юридиче­ский факультет.

1847

Переезд в Ясную Поляну (без окончания уни­верситетского курса).

1851

Отъезд на Кавказ, начало службы в армии.

1

hello_html_m351b2631.png

852

Повесть «Детство».

1854

Повесть «Отрочество». Участие в обороне Севастополя.

1855

«Севастопольские рассказы».

1856, ноябрь

Увольнение из военной службы по личному прошению.

1857

Повесть «Юность», завершение трилогии. Первое заграничное путешествие.

1859

Открытие школы в Ясной Поляне, для которой в 1871г. будет создана «Азбука».

1862, сентябрь

Женитьба на Софье Андреевне Берс; после свадьбы переезд в Ясную Поляну

1863—1869

Р

hello_html_m13d3087d.png

абота над романом «Война и мир».

1873—1877

Работа над романом «Анна Каренина»

1875

Замысел «Исповеди» (окончательно завершена в 1882г.).

1881

Переезд в Москву.

1886

Повесть «Смерть Ивана Ильича».

1891 - 1892

Организация помощи голодающим Орловской губерний.

1889 - 1899

Работа над романом «Воскресение».

1895

Первая встреча с А. П. Чеховым (1901 г. – вторая встреча).

1900, январь

Первая встреча с М. Горьким (осенью 1900 г. Горький посетил Ясную Поляну).

1901, 24 февраля

Официальное отлучение от церкви (публика­ция в «Церковных ведомостях» «Определения Святейшего Синода»).

1903

Рассказ «После бала».

1910, 28 октября

Уход из Ясной Поляны.

7 ноября

Скончался Лев Николаевич Толстой.

9 ноября

Похороны в лесу Старый Заказ на месте, зара­нее указанном Толстым.



Выбранный для просмотра документ Мысль семейная в романе Л.doc

библиотека
материалов

«Мысль семейная в романе Л.Н. Толстого «Война и мир».

Толстой стоит у истоков народной филосо­фии и придерживается народной точки зрения на семью — с ее патриархальным укладом, авторите­том родителей, их заботой о детях. Поэтому в центре романа — два семейства: Ростовы и Бол­конские. Духовную общность всех членов семьи автор обозначает одним словом — Ростовы, а близость матери и дочери подчеркивает одним именем — Наталья. «У Ростовых были именинни­цы Натальи — мать и меньшая дочь...» Стоя на на­родной точке зрения, автор считает нравствен­ным стержнем семьи мать, а высшей добродете­лью женщины - святой долг материнства: «Графиня была женщина с восточным типом худо­го лица, лет 45, видимо, изнуренная детьми, ко­торых у нее было 12 человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение». После смерти сына Пети и мужа Тол­стой назовет ее старость «бессильной и бесцель­ной», заставит сначала духовно, а потом физиче­ски умереть: «Она сделала уже свое дело жизни». Мать — синоним мира семьи у Толстого, тот при­родный камертон, по которому будут проверять свою жизнь дети Ростовых: Наташа, Николай, Пе­тя. Их объединит важное_качество, заложенное в семье родителями: искренность, естественность. Ростов одинаково приветливо встречал всех гос­тей... милая или милый говорил всем без исключения, без малейших оттенков, как выше, так и ниже его стоявшим людям, он хохочет «звучным и басистым смехом», «смеясь, кричит...». Он — «сама распущенная доброта».

Ростовой-старшей тяжела чопорность гостей в день именин: «Замучили меня эти визиты». Та же простота будет и у детей Ростовых. Тончай­ший лирик, Толстой согреет особым теплом и светом появление детей на страницах романа: дети шумно вбегут в гостиную, внеся оживление, и «луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с молодым поколением», исчез вместе с ними. Лу­чатся, светятся глаза и у любимых героев Толсто­го, потому что (по народному представлению) глаза — зеркало души человека: «Глаза смотрят и говорят с вами». И жизнь души героев автор пе­редает через лучезарность, сияние, блеск глаз.

Глаза Марьи лучатся, прекрасным стано­вится лицо: «как будто лучи теплого света выхо­дили» из глаз, «глаза эти делались привлекатель­нее красоты». В минуты глубокого волнения лицо озаряется у любимых героев Толстого светом глаз: Марья «всегда хорошела, когда плакала». Лучатся глаза, оживляется лицо Андрея в салоне Шерер при виде Пьера, сияющими глазами смо­трит Наташа на мир, сияют восторгом глаза Ни­колая, когда поет Наташа. Бездуховность, пусто­та жизни, по Толстому, напротив, гасят блеск глаз, делают лицо безжизненной маской: бездуш­ная красавица Элен — «красивая статуя» с за­стывшей улыбкой — блестит и сияет всем, кроме глаз: «блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов», «успокаивалась в сияющей улыб­ке». У красивой Веры — холодное лицо, спокой­ное, которое «улыбка делает неприятным». «Спокойное и красивое лицо» у Бориса Друбецко-го, в красавце Берге все «как-то уж очень пра­вильно», а глаз — словно нет.

«Нет красоты там, где нет правды», — скажет Толстой, и мы будем свидетелями превращения некрасивой Марьи в красавицу в семейных сце­нах, увидим полное перевоплощение Наташи в присутствии любимых ею людей. Мы посмотрим на лицо Элен и вместе с автором удивимся, что при всей схожести черт лицо красавицы Элен бу­дет точно таким же, как у ее брата — Ипполита.

Красота Наташи и Марьи — от душевной пе­реполненности, которую вполне поймут Андрей, Пьер, Николай. В день своих именин и ее матери Наташа, «смеясь глазами и краснея», приглашает Пьера на танец; «Смотрите на папа, — закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленям головку и заливаясь своим звонким смехом по всей за­ле», «расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись». Петя, «зажмурившись, трясся от беззвучного сме­ха». У Николая «во всем лице выражались стреми­тельность и восторженность». За именинным сто­лом «Соня и толстый Петя прятались от смеха», Наташа громко спрашивает о мороженом, «вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо», «кричит смело и капризно-весело». Уви­дев плачущую Соню, «Наташа заревела, как ребе­нок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала». Эпитеты, данные Наташе, подтвердят­ся: «казак девка», «зелье», «порох».

Не скрывает радости Наташа в день приезда с фронта Николая с Денисовым: «держась за по­лу его венгерки, прыгала, как коза, все на одном месте и пронзительно визжала. "Голубчик, Дени­сов", — взвизгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцелова­ла его». Искренне огорчена Наташа в сцене гада­ния, потому что ничего и никого не увидела. Са­мобытна, непосредственна она в сцене охоты, ко­гда вдруг ощутит страстное желание чувствовать за всех, восторг общности с природой, единение со всем миром.

Удивительно тонко, поэтично воспринимает Наташа красоту летней ночи в Отрадном, поэтому так естественно ее стремление летать в такую волшебную лунную ночь.

И даже знакомый зимний лес становится для нее фантастическим, сказочным, таинственным в святочную ночь... Богат человек с таким душев­ным миром, не замкнутым на обыденном. Счаст­ливым даром «читать тайное» людей и природы наделяет автор любимую героиню: «Наташа, из всего семейства более всех одаренная способно­стью чувствовать оттенки интонаций, взглядов, выражений лиц», «Наташа со своею чуткостью то­же мгновенно заметила состояние своего брата», «Наташа разделяла чувство (князя Андрея) бе­режного и ответственного отношения к своей бу­дущей жизни, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала», «...я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были, и от этого все помним».

Открыт людям, удивительно прямодушен и Николай Ростов: «...я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую». «Пожа­луйста, Денисов, возьми у меня денег, ведь у ме­ня есть», — сказал Ростов, краснея. «Как только Ростов услыхал этот звук голоса (мольба о про­щении вора Телятина), с души его свалился ог­ромный камень сомнения. Он почувствовал ра­дость, и в то же мгновение ему стало жалко не­счастного»... Он абсолютно уверен, что стыдно учиться, когда все идут на войну, по-настоящему напуган и прямо признается себе в этом, когда, оставшись в арьергарде, наткнулся на француз­ский разъезд; честен с собой на мосту через ре­ку Энс: «Я трус». И офицера Телятина он уличит в воровстве с присущим им, Ростовым, прямоду­шием.

Им свойственно располагать к себе хороших (в высоком, толстовском понимании этого слова людей. Наташин чистый, светлый, поэтический мир души почувствуют не только домашние, но дядя, и тетка Ахросимова (они тоже — из Ростовых), и Аксинья, и Пьер, и Андрей, и Денисов. Ее не примет только старшая сестра Вера. Но роди­тели и сами чувствуют ее чужеродство: «Со стар­шей мы перемудрили», и не любят «правильную» Веру... Даже 16-летний Петя, уйдя добровольно на войну, вызовет ответную любовь у Денисова и офицеров. Совсем еще мальчик, этот сын добря­ка и хлебосола Ростова найдет семью в офицер­ском кружке и всех захочет обогреть детской лю­бовью: «Батюшки! Я и забыл совсем, — вдруг вскрикнул он. — У меня изюм чудесный, знаете, такой, без косточек... Я купил 10 фунтов. Я при­вык что-нибудь сладкое. Хотите?.. Кушайте, гос­пода, кушайте». Он не может сдержать восторга перед отзывчивостью Денисова: «"Позвольте вас поцеловать, голубчик. Ах, как отлично! как хоро­шо!" — И, поцеловав Денисова, он побежал на двор» (Денисов разрешает позвать к офицерско­му столу пленного мальчика-барабанщика)...

- Почему в семье Ростовых и нельзя быть иным?

Потому что открытость души, радушие — ее главное свойство: именины — 80 кувертов, пол­ный дом родственников, даже в Отрадном «полно гостей», в честь гостя дома Денисова устраивает­ся праздник; устройство обеда в английском клу­бе в честь князя Багратиона было поручено графу Ростову: «редко кто умел так на широкую руку хлебосольно устроить пир».

Отсюда, из дома, эта способность Ростовых притягивать к себе людей, талант понять чужую душу, умение сопереживать, соучаствовать. И все это — на грани самоотречения. Ростовы не умеют чувствовать «слегка», «наполовину», они всецело отдаются чувству, завладевшему их душой. Петя пожалеет французского барабанщика Винсента и пригласит на обед: «...покраснев и испуганно гля­дя на офицеров, не будет ли в их лицах насмеш­ки, он сказал: "А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен? дать ему чего-нибудь поесть... может..."»

Наташа-девочка поймет чувство Сони и бра­та и устроит им свидание; в знак любви и предан­ности Соне Наташа обожжет себе руку раскален­ной линейкой. Восторженной любовью к жизни Наташа «оживит» сердце Андрея после поездки в Отрадное: «Нет, жизнь не кончена в 31 год». На­таша разделит горе матери после гибели Пети; Наташа упросит своих родителей дать подводы для раненых; «Наташа не отходили от раненого Болконского, и доктор должен признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости, ни такого искусства ходить за раненым». Николай защитит княжну Марью в имении отца от бунта мужиков.

Открытость души Ростовых – это способность жить одной жизнью с народом, разделить

его участь: уходят на войну Николай и Петя, Ростовы оставляют имение под госпиталь, а подводы - для раненых. И вечер в честь Денисова, и праздник в честь героя войны Багратиона – все это действия одного нравственного порядка.

Чувство патриотизма заставит Николая преодолеть страх, стать мужественным, храбрым человеком, получить крест. А желание подвига уведет из жизни Петю. И скупые слезы Денисова бу­дут ему лучшим памятником.

Наташа поверит в искренность чувств Анатоля и согласится на побег, Николай превратится в нерассуждающего рубаку, поверив ложному представлению об офицерской чести.

Ростовы не способны на ложь, скрытность претит их честным натурам: Николай сообщит отцу о проигрыше Долохову в 43 тысячи, Наташа расскажет Соне о предстоящем побеге с Анатолем. А потом напишет княжне Марье о разрыве с Андреем, искренне раскается; не простив себе, отравится.

Сила Наташи — в умении жить дальше. Ее ду­ша способна обновляться. Одухотворенность Наташи проявляется даже в том, как она поет и тан­цует, обнаруживая и здесь редкий дар родства, душевного единения с народной стихией, гармо­нию звука и движения.

Но главный талант ее души — любить — от­кроется позже. И Наташа возьмет нелегкий се­мейный груз на свои хрупкие плечи. Глубоко, по-человечески полно будут сча­стливы в семейной жизни и Наташа, и Николай. Именно здесь особенно ярко проявится красота души героев: «Все силы душевные ее (Наташи. — Т.П.) были устремлены на то, чтобы служить... му­жу и семье»... «предмет, в который погрузилась вполне Наташа, — была семья, то есть муж... и дети...».

- Николай стремится избавиться от вспыль­чивости, горячности под влиянием жены — княж­ны Марьи: «Главное основание его твердой, неж­ной и гордой любви к жене имело основанием всегда это чувство удивления перед ее душевно­стью, перед тем, почти недоступным для Николая, возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена».

«Он гордился тем, что она так умна и хоро­ша, сознавая свое ничтожество перед нею в ми­ре духовном, и тем более радовался тому, что она со своей душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого».

Частичку ростовского дома — любовь к Ната­ше, младшей сестре, — он перенесет на свою дочь — любимую Наташу.

Как часто употребляет Толстой слово семья, семейство для обозначения дома Ростовых! Ка­ким теплым светом и уютом веет от этого, такого привычного и дорогого всем слова! Для Толстого за этим словом — мир, согласие, любовь.

- Чем похожи дом Болконских и дом Ро­стовых?

- Прежде всего чувством семьи, духовным родством, патриархальным укладом (общими чувствами горя или радости охвачены не только чле­ны семьи, но даже их слуги: «Лакеи Ростовых ра­достно бросились снимать с него (Пьера) плащ и принимать палку и шляпу», «Николай занимает денег у Гаврилы на извозчика»; камердинер Рос­товых так же предан дому Ростовых, как и Алпатыч — дому Болконских). «Семейство Ростовых», «Болконские», «дом Ростовых», «усадьба Болкон­ских» — уже в этих определениях чувство соеди­ненности очевидно: «В Николин день, в именины князя, вся Москва была у подъезда его (Болкон­ского) дома...», «Дом князя был но то, что назы­вается "свет", но это был такой маленький кру­жок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть приня­тым...»

- Гостеприимность — отличительная черта этих домов: «Даже в Отрадном собиралось до 400 гостей» в Лысых Горах – до 100 гостей 4 раза в год. Наташа, Николай, Петя честны, искренни, откровенны друг с другом; открывают душу родителям, надеясь на полное взаимопонимание.

Обе семьи отличаются огромной заботой родителей о детях: Ростова - старшая колеблется между выбором — подводы для раненых или фамильные ценности (будущая материальная обес­печенность детей). Сын-воин — гордость матери. Она занимается воспитанием детей: гувернеры, балы, выезды в свет, молодежные вечера, пение Наташи, музыка, подготовка к учебе в универси­тете Пети; планы об их будущем, семье, детях. Детей Ростовы и Болконский любят больше, чем себя: Ростова - старшая не переносит смерти му­жа и младшего сына Пети; старик Болконский лю­бит детей страстно и трепетно, даже строгость и требовательность, его идут только от желания до­бра детям.

Болконский привлекает и Толстого, и со­временного читателя своей незаурядностью. «Старик с зоркими умными глазами», «с блеском умных и молодых блестящих глаз», «внушающий чувство почтительности и даже страха», «был ре­зок и неизменно требователен». Друг Кутузова, он еще в молодости получил генерал-аншефа. И опальный, он не переставал интересоваться по­литикой. Его энергичный ум требует выхода. Ни­колай Андреевич, почитая только две людские до­бродетели: «деятельность и ум», «постоянно был занят то писанием своих мемуаров, то выкладка­ми из высшей математики, то точением табакерок на станке, то работой в саду и наблюдением над постройками...» «Он сам занимался воспитанием своей дочери». Недаром у Андрея (опять толстов­ский прием родства!) настоятельная потребность общаться с отцом, ум которого он ценит и анали­тическим способностям которого не перестает удивляться: «Как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсу­живать все военные и политические обстоятель­ства Европы последних годов». Гордый и непреклонный, князь просит сына «записки... государю передать после... моей смерти». А для Академии он приготовил премию тому, «кто напишет историю суворовских войн... Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу».

Он создает ополчение, вооружает людей, старается быть полезным, приложить свой воин­ский опыт на практике. Николай Андреевич серд­цем видит смятенность сына и сам помогает ему в трудном разговоре об оставляемой жене и не­родившемся ребенке: «"Ежели меня убьют и еже­ли у меня будет сын... чтоб он вырос у вас... по­жалуйста". — "Жене не отдавать?" — сказал ста­рик и засмеялся». Сдержанный в чувствах, старый князь под резкостью слов прячет доброе, неза­щищенное сердце, теплые отцовские чувства: «Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя. "Простились... ступай! — вдруг сказал он. - Ступай!" — закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета».

И назначенный старым князем год для испы­тания чувств Андрея и Наташи — это тоже попыт­ка максимально оградить от случайностей и бед чувство сына: «Был сын, которого было жалко от­давать девчонке».

Воспитанием и обучением детей старый князь занимался сам, не доверяя и не перепору­чая этого никому. Ключ к разгадке — во фразе самого Нико­лая Андреевича: «А чтобы ты была похожа на на­ших глупых барышень, я не хочу». Источником людских пороков он считает праздность и суеве­рие, а главным условием деятельности — поря­док. «...Порядок в его образе жизни был доведен до последней степени точности»: «Он сам... давал ей уроки алгебры и геометрии и распределял всю ее жизнь в беспрерывных занятиях». «Нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос» — вопрос о том, «решится ли он (отец) когда-нибудь расстаться с княжной Марьей и отдать ее мужу... Жизнь без княжны Марьи... была немыслима». Прямой с собой, он понимает, что Марья «дурна, неловка». «И кто ее возьмет из любви?.. Возьмут за связи, за богатство». Отец, гордящийся умом сына, знает, что между Андреем и Марьей не только полное взаимопонимание, но и искренняя дружба, основанная на единстве взглядов, мыс­лей... Он понимает, как богат духовный мир его дочери; знает, какой красивой она может быть в минуты большого душевного волнения. Поэтому так мучителен для него приезд и сватовство Курагиных, этой «глупой, бессердечной породы».

- Когда и как заявит о себе отцовская гордость в княжне Марье?

Она сумеет отказаться от Анатоля Курагина, которого отец привез свататься к Болконским; она с негодованием отклонит покровительство французского генерала Рома; сумеет подавить гордость в сцене прощания с разорившимся Ни­колаем Ростовым: «не лишайте меня вашей друж­бы». Скажет даже фразой отца: «Мне будет боль­но».

Как проявляется порода Болконских в князе Андрее?

Как и его отец, Андрей разочаруется в све­те и уйдет в армию. Мечту отца о совершенном воинском уставе захочет воплотить сын, но рабо­та Андрея не будет оценена. Сына товарища по службе Кутузов определит в адъютанты и будет писать Николаю Андреевичу, что Андрей обещает быть выдающимся офицером. Мужество и личная храбрость молодого Болконского в Аустерлицком сражении не приводят героя к вершинам личной славы, а участие в Шенграбенском сражении убе­ждает в том, что истинный героизм скромен, а ге­рой — внешне обычен. Поэтому так горько видеть капитана Тушина, которому, по убеждению Анд­рея, «обязаны успехом дня», на собрании офице­ров высмеянным и наказанным. Только Андрей вступится за него, сумеет пойти против общего мнения.

Деятельность Андрея так же неустанна, как и работа отца... Работа в комиссии Сперанского, попытка составить и утвердить свой план распо­ложения войск у Шенграбена, попытка утвердить свой план (диспозицию) в Шенграбенском сраже­нии, освобождение крестьян, улучшение условий их жизни. Но во время войны, сын, как и его отец, видит «главный интерес в общем ходе военного дела».

В каких сценах с особой силой про­явится чувство отцовства в старике Болкон­ском?

Николай Андреевич не доверяет никому не только судьбу, но даже воспитание своих детей. С каким «внешним спокойствием и внутренней злобой» дает он согласие на брак Андрея с Ната­шей; невозможность разлучиться с княжной Марьей толкает его на отчаянные поступки, злоб­ные, желчные: при женихе он скажет дочери: «...уродовать себя нечего — и так дурна». Сватов­ством Курагиных он был оскорблен «за свою дочь. Оскорбление самое больное, потому что оно относилось не к нему, а к другому, к дочери, которую он любит больше себя».

- Перечитайте строки о том, как реагирует старик на признание сына в любви к Ростовой: кричит, потом «разыгрывает тонкого дипломата»; те же приемы, что и при сватовстве Курагиным к Марье.

  • Как воплотит Марья отцовский идеал семьи?

- По-отцовски требовательна станет она своим детям, наблюдая их поведение, поощряй за добрые поступки и наказывая за злые. Мудрая жена, она сумеет воспитать в Николае потреб­ность советоваться с собой, а заметив, что его симпатии — на стороне младшей дочери, Наташи, попеняет ему за это. Она будет укорять себя за недостаточную, как ей кажется, любовь к племян­нику, но мы с вами знаем, что слишком чиста ду­шой и честна Марья, что никогда она не измени­ла памяти любимого брата, что Николенька для нее — продолжение князя Андрея. «Андрюшей» назовет она своего старшего сына.

- Как доказывает Толстой-писатель свою мысль: нет нравственного стержня в родите­лях — не будет его и в детях?

Василь Курагин — отец троих детей, но все его мечты сводятся к одному: пристроить их по­выгоднее, сбыть с рук. Позор сватовства все Курагины переносят легко. Анатоль, нечаянно встретившийся в день сватовства Марье, держит в объятиях Бурьен. «Анатоль с веселой улыбкой поклонился княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем, и, по­жав плечами, прошел в дверь...» Элен спокойно и с застывшей улыбкой красавицы снисходительно относилась к затее родных и близких выдать ее замуж за Пьера. Он, Анатоль, лишь слегка раздо­садован неудачной попыткой увезти Наташу. Только единожды изменит им их «выдержка»: Элен закричит от страха быть убитой Пьером, а ее брат заплачет, как женщина, потеряв ногу. Их спокойствие — от равнодушия ко всем, кроме се­бя: у Анатоля «была драгоценная для света спо­собность спокойствия и ничем не изменяемая уверенность». Это — щеголь «с прирожденным ему добродушно-победительным выражением», который «высоко носит красивую голову». В обра­щении с женщинами у него была «манера презри­тельного сознания своего превосходства». Как точно определит Толстой эту напыщенность и ва­жность лица и фигуры при отсутствии ума («...он вообще мало думал») у детей князя Василья! Их душевную черствость, подлость заклеймит чест­нейший и деликатнейший Пьер, поэтому и про­звучит обвинение из его уст, как выстрел: «Где вы, там разврат, зло».

Они чужды толстовской этике. Эгоисты замк­нуты только на себе. Пустоцветы. От них ничего не родится, ибо в семье надо уметь отдавать дру­гим тепло души и заботу. Они же умеют только брать: «Я не дура, чтобы рожать детей» (Элен), «Надо брать девушку, пока она еще цветок в бутоне» (Анатоль).

Позорно, как и жила, закончит жизнь Элен Курагина, а Жюли Карагина женит на себе Друбецкого, который искусно будет играть влюбленного супруга.

Сбылась мечта Друбецкого, Берга: они женились удачно. В их домах все так же, как во всех богатых домах. Все, как и должно быть. Но перерождение героев не происходи! Чувств нет. Душа молчит. А ведь истинное чувство любви перерождает любимых героев Толстого.

Даже «умствующий» князь Андрей, влюблен­ный в Наташу, кажется Пьеру другим: «князь Анд­рей казался и был совсем другим, новым челове­ком».

Для Андрея любовь Наташи - все: «счастье, надежда, свет». «Это чувство сильнее меня». «Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить». «Я не могу не любить света, я не виноват в этом». «Никогда не испытывал ничего подобного». «Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом ос­тановился перед Пьером...»

Наташа всей душой отзывается на любовь Андрея: «Но такого, такого со мной никогда не бывало», «Я не перенесу разлуки»...

Наташа оживает после гибели Андрея под лучами любви Пьера: «Все лицо, походка, взгляд, голос — все вдруг изменилось в ней. Неожидан­ные для нее самой сила жизни, надежды на сча­стье всплыли наружу и требовали удовлетворе­ния», «Перемена... удивила княжну Марью».

- Николай «с женой сходился все ближе и ближе, с каждым днем открывая в ней новые ду­шевные сокровища». Он счастлив душевным пре­восходством над ним жены и стремится быть луч­ше.

Неизведанное дотоле счастье любви к му­жу и детям делает Марью еще внимательнее, до­брее и нежнее: «никогда, никогда не поверила бы, — прошептала она сама с собой, — что мож­но быть такой счастливой».

А Марья «переживает» из-за вспыльчиво­сти мужа, переживает болезненно, до слез: «Она никогда не плакала от боли или досады, но все­гда от грусти и жалости. И когда она плакала, лу­чистые глаза ее приобретали неотразимую пре­лесть». В ее лице, «страдающем и любящем», на­ходи! теперь Николай ответы на мучающие его вопросы, гордится ею и боится ее потерять.

- После разлуки Наташа встречает Пьера: «Яркий, блестящий, радостный свет лился пото­ками из ее преобразившегося лица», «яркое, ра­достное солнце сияло на лице Наташи». Ее разго­вор с мужем идет новым путем, противным «всем законам логики... уже потому, что в одно и то же время говорилось о совершенно различных пред­метах... Это было вернейшим признаком того, «что они вполне понимают друг друга».

Любовь дает зоркость их душам, силу — их чувствам. Они могут пожертвовать всем для любимого человека для счастья других. Пьер безраздельно принадлежит семье, а она — ему; Наташа оставляет все свои увлечения. У нее есть нечто более важное, самое дорогое -семья. А семье нужен главный ее талант — талант заботы, понимания, любви.

Они: Пьер, Наташа, Марья, Николай - вопло­щение мысли семейной в романе.

  • Но сам эпитет семейный у Толстого гораз­до шире и глубже.

Семейный кружок - батарея Раев­ского; отец и дети — капитан Тушин и его бата­рейцы; «все, как дети, смотрели»; отец солдатам — Кутузов. А девочке Малашке Кутузов — дедушка... Так по-родственному доверчиво назовет она полководца. Кутузов, узнав от Андрея о смерти Николая Андреевича, скажет, что теперь отец для князя — он. Солдаты переставили слова Камен­ский-отец на Кутузов-отец; «сын, беспокоящий­ся о судьбе Родины», — Багратион, который в письме к Аракчееву выскажет сыновье беспокой­ство и любовь к России.

- А Наполеон даже перед портретом сына играет в отцовство: замедленные, величествен­ные движения, патетическая речь...

И русская армия — это тоже семья, с осо­бым, глубинным чувством братства, объединенности перед общей бедой. Выразитель народно­го мироощущения в романе — Платон Каратаев. Он, со своим отцовским, отеческим отношением ко всем, стал для Пьера и для нас идеалом слу­жения людям, идеалом доброты, совестливости, образцом жизни «нравственной» — жизни по Бо­гу, жизни «для всех».

Поэтому вместе с Пьером мы спрашиваем Каратаева: «Что одобрил бы он?» И слышим ответ Пьера Наташе: «Одобрил бы нашу семейную жизнь. Он так желал видеть во всем благообра­зие, счастье, спокойствие, и я с гордостью пока­зал бы ему нас». Именно в семье Пьер приходит к выводу: «...ежели порочные люди связаны меж­ду собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто..!

Может быть, воспитанный вне семьи, именно семью поставил он в центр своей будущей жиз­ни?

Удивительны в нем, мужчине, детская сове­стливость, чуткость, умение сердцем отозваться на боль другого человека и облегчить его страда­ния. «Пьер улыбнулся своею доброю улыбкой», «Пьер неловко сидел посредине гостиной», «наивно смотрел в очки вокруг себя», «он был стеснителен». Он чувствует отчаяние матери, по­терявшей ребенка в горящей Москве; сопережи­вает горю Марьи, потерявшей брата; считает се­бя обязанным усовестить Анатоля и просит его уехать, а в салоне Шерер и жены он будет отри­цать слухи о побеге Наташи с Анатолем. Поэтому цель его общественного служения — добро, «деятельная добродетель».

Строй души Наташи и Пьера во многом схож. Пьер в сокровенной беседе с Андреем признает­ся другу: «Я чувствую, что, кроме меня, надо мной живут духи и что в этом мире есть правда», «мы жили и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо)». Наташа «знает», что в прежней жизни все были ангелами. Эту связь первым и очень остро почувствовал Пьер (он ведь старше) и не­вольно переживал за судьбу Наташи: радовался и отчего-то грустил, когда слушал признание Анд­рея о любви к Ростовой. Он словно чего-то стра­шился... Но ведь и Наташа будет страшиться и за Андрея и за себя: «Как я боюсь и за него и за се­бя, и за все мне страшно»... И к чувству любви к ней Андрея будет примешано чувство страха и от­ветственности за судьбу этой девочки.

Не таким будет чувство у Пьера и Наташи. Любовь возродит их души. Места сомнения в ду­ше не останется, все заполнит любовь.

Но проницательный Толстой видел, что еще в 13 лет (картина Шмаринова «Именины в доме Ро­стовых») Наташа своей отзывчивой на все истин­но красивое и доброе душой отметила Пьера: за столом переводит взгляд с Бориса Друбецкого, которого поклялась «любить до самого конца», на Пьера; Пьер — тот первый взрослый мужчина, ко­торого Наташа приглашает на танец, именно для Пьера девочка Наташа берет веер и разыгрывает из себя взрослую.

Неизменная нравственная определенность» Наташи и Пьера прослеживается на протяжении всего романа: «Он не желал заискивать общест­венного благоволения», строил жизнь на внутрен­них личностных основаниях: надеждах, устремле­ниях, целях, в основе которых был все тот же ин­терес семьи; Наташа делает то, что подсказыва­ет ей сердце. В сущности Толстой подчеркивает, что «делать добро» у его любимых героев означа­ет отвечать (часто интуитивно, сердцем и душой) окружающим. Наташа и Пьер чувствуют, понима­ют, «свойственной им чуткостью сердца», малей­шую фальшь. Наташа в 15 лет говорит брату (Ни­колаю): «не сердись, но я знаю, что ты на ней (Со­не) не женишься». «Наташа со своею чуткостью тоже заметила состояние брата», «Она умела по­нять то, что было... во всяком русском человеке», Наташа в науках Пьера «ничего не понимает», но приписывает им большую важность. Они никогда и никем «не пользуются» и признают только один вид связи — душевное родство. Они истинно не­годуют, переживают: плачут, кричат, смеются, де­лятся секретами, отчаиваются и снова ищут смысл жизни в заботе о других.

Дети для людей «несемейных» — крест, обу­за, тяжесть. И только для семейных они — сча­стье, смысл жизни, сама жизнь. Как рады Ростовы возвращению с фронта в отпуск Николая, лю­бимца и героя! С какой любовью и бережением берут на руки детей Николай и Пьер! Помните одинаковое выражение на лице Николая и его лю­бимицы — черноглазой Наташи? Помните, с какой любовью Наташа вглядывается в родные ей чер­ты лица младшего сына, находя его похожим на Пьера? Марья счастлива в семье. Ни одной похо­жей на счастливые семейные картины мы не най­дем у Курагиных, Друбецких, Бергов, Карагиных. Помните, Друбецкому было «неприятно воспоми­нание о детской любви к Наташе», а все Ростовы только дома абсолютно счастливы: «Все кричали, говорили и целовали (Николая) в одно и то же время», здесь, дома, среди родных, Николай сча­стлив так, как не был счастлив уже полтора года. ^/Семейный мир для любимых героев Толстого — мир детства. В самые трудные моменты своей жизни Андрей и Николай вспоминают родных: Ан­дрей на Аустерлицком поле вспоминает о доме, Марье; под пулями — о наказе отца. Раненый Ро­стов в минуты забытья видит родной дом и всех своих. Эти герои — живые, понятные нам люди. Их переживания, горе, радость не могут не тро­гать. У них, любимых героев автора, свой мир, высокий мир добра и красоты, детский чистый мир.

Даже чистейшее слово детский ассоциирует­ся у Толстого со словом семейный. «Ростов опять вошел в тот свой семейный детский мир»... «Ростов чувствовал, как под влиянием этих жар­ких лучей любви Наташи, в первый раз через пол­тора года, на душе его и на лице распускалась та детская и чистая улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома». Детская улыбка у Пьера. Детское, восторженное лицо у юнкера Николая Ростова.

/'Детскость души (чистота, наивность, естест­венность), которую сохраняет человек, — это, по убеждению Толстого, и есть сердцевина нравст­венности, суть прекрасного в человеке:

Андрей на Праценской высоте со знаме­нем в руках поднимает за собой солдат: «Ребята, вперед! — закричал он детским голосом».

По-детски несчастными глазами будет смотреть на Андрея Кутузов, узнав о смерти старшего Болконского, своего боевого товарища.

Детским выражением крайней обиды (сле­зами) будет отвечать Марья на вспышки беспричинного гнева своего мужа.

У них, этих героев, даже лексика доверитель­ная, домашняя. Слово голубчик произносят и Ростовы, и Болконские, и Тушин, и Кутузов. Поэто­му ломаются сословные перегородки, и солдаты на батарее Раевского приняли Пьера в свою семью и прозвали его наш барин', легко в офицерскую семью входят Николай и Петя, очень дружны семьи молодых Ростовых – Наташи и Николая. Семья развивается в них лучшие чувства – любви и самоотдачи.

Выбранный для просмотра документ истоков.doc

библиотека
материалов

У философских истоков «мысли народной» в романе – эпопее

Л. Н. Толстого «Война и мир».

В «Войне и мире» Л.Н. Толстого, по его собственному призна­нию, вдохновляла «мысль народная». Но что скрывается за этой формулой, каким качест­венным содержанием наполне­на в произведении «народная мысль»? На эти вопросы наука не давала вра­зумительных ответов, ибо все, что касалось христианских убеждений русских писателей, находилось у нас под негласным запретом. В этой статье я пытаюсь коснуться «запретной темы» и в какой-то мере устранить возникший в понимании «Войны и мира» весьма существенный пробел.

Литературоведы немало потрудились над выяснением источников «мысли народной», определившей своеобразие философско-исторических взглядов Л.Н. Толстого и «Войне и мире». Но чаще всего при этом искались и находились западноевропейские влияния. Указывалось, например, на учение Гегеля о свободе и необходимости, ставившее ход истории в прямую зависимость от воли Прови­дения. Однако тут же замечалось, что Толстой вступает в решительную полемику с гегелев­ским пониманием самого механизма проявле­ния божественной воли в движении истории. По Гегелю, ближайшими проводниками Мирового Разума, который определяет судьбы наро­дов и государств, являются великие люди, которые первыми указывают на то, что дано понять только им и не дано понять людской толпе, массе, пассивному объекту творческих сил истории. Великие люди у Гегеля всегда опережают свое время, а потому оказываются гениальными одиночками, вынужденными дес­потически подчинять своей воле косное и инертное большинство. Поэтому Гегель освобождает деятельность великих людей «от мо­ральной оценки и нравственной ответственно­сти». Великий человек выше добра и зла, и к его «всемирно-историческим» деяниям нельзя предъявить «моральные требования». По отно­шению к гениальным лицам такие требования «неуместны».

У Толстого же не исключительная личность, а народная жизнь оказывается наиболее чут­ким организмом, улавливающим волю Прови­дения, интуитивно ощущающим скрытый смысл исторического движения. А призвание великого человека состоит в «прислушливости» к воле большинства, к «коллективному субъекту» исто­рии, к «духу народа». Толстому чуждо гегелев­ское возвышение «великих личностей» над мас­сами, гегелевское освобождение «гения» от нравственного контроля и оценки. Толстой счи­тает безобразным «признание величия, неиз­меримого мерою хорошего и дурного». Такое величие «есть только признание своей ничтож­ности и неизмеримой малости». Именно в та­ком самодовольно-эгоистическом «величии» предстает перед читателями «Войны и мира» Наполеон. «Нет поступка, нет злодеяния или мелочного обмана, который бы он совершил и который тотчас же в устах его окружающих не отразился бы в форме великого деяния» (VII, 254). «Но нам признавать его гениальность, чтобы скрыть свой стыд, слава Богу, нет причины. Мы заплатили за то, чтоб иметь право про сто и прямо смотреть на дело, и мы не уступим этого права» (VII, 92). Русским, освободившим всю Западную Европу, нет необходимости поддерживать этот всеобщий гипноз. «Для нас, говорит Толстой, — с данной нам Христом мерою хорошего и дурного, нет неизмеримою и нет величия там, где нет простоты, добр,1 и правды» (VII, 177).

Толстой спорит в «Войне и мире» с культом выдающейся исторической личности. Для постижения не мнимых, а подлинных творческих сил истории, считает он, нужно совершенно изменить предмет наблюдения: «оставить в покос царей, министров и генералов, а изучать одно родные, бесконечно-малые элементы, которые руководят массами» (VI, 278). Настоящая историческая личность должна обладать таланом отречения от личных, эгоистических желаний и страстей во имя самоотверженного проникновения в «дух народа», в общий смысл совершающихся через него событий. Чем больше видит князь Андрей отсутствие всего личного в Кутузове, тем более успокаивается «за то, что все будет так, как должно быть». «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего

не предпримет, но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли...» (VII, 182). Это загадо­чное «что-то» заключалось в том «народном чувстве, которое он носил в себе во всей чис­тоте и силе его» (VII, 197). Как и у Платона Ка­ратаева, жизнь Кутузова «не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувство­вал» (VII, 56).

Отрицая культ исторической личности, Толстой в равной мере далек и от культа наро­да. Предоставленная самой себе, народная жизнь тоже склонна впадать в самообожеств­ление и превращаться в толпу, теряющую чело­веческий облик, одержимую агрессивными, животными инстинктами. Такой толпой оказы­вается в романе светская чернь во главе с кня­зем Василием Курагиным. Народная толпа чинит в Москве зверскую расправу над Вере­щагиным. В воинственную толпу перерождает­ся в эпоху революционных потрясений значи­тельная часть французского народа.

Народ, по Толстому, собирается в толпу и теряет чувство «простоты, добра и правды», когда он лишается исторической памяти, отре­шается «от всех устоявшихся преданий и при­вычек», теряет веру в высшие нравственные ценности и в слепом самообожествлении ста­новится рабом самых низких побуждений сво­ей греховной, распущенной природы. Поэтому «мысль народная» у Толстого неотделима от «мысли христианской» в православном ее су­ществе и качестве. Божественное провидение осеняет своей благодатью только верующий народ, связанный в единый организм христиан­ской любовью. Народ в «Войне и мире» удер­живается в этом соборном состоянии Силой более высокой, чем он сам. И вот перед Боро­динским сражением Кутузов вместе с солдата­ми поклоняется чудотворной иконе Смоленской Божьей Матери, внимая словам дьячков «Спаси от бед рабы твоя, Богородице», и кланяется в землю, и прикладывается к народной святыне. В кругу ополченцев и солдат, перед ликом этой святыни, он такой же, как все. Не случайно лишь высшие чины обращают внимание на его присутствие, а солдаты и ополченцы, «не глядя на него», продолжают молиться. И когда звучат слова священника и дьякона: «Яко вси по Бозе к тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству», — на всех лицах вспыхивает «выражение сознания торжественности насту­пающей минуты» (VI, 204). «Общая жизнь», в которую всем существом устремляется Пьер, являет у Толстого не «коллектив», не «корпора­цию», а именно соборный организм, которому открывается воля Всевышнего, на которые ни­сходит Его благодать.

Толстовская философия истории органиче­ски связана с русскими духовными традиция­ми, рожденными в глубинах не западной, а православной христианской культуры. Есть все основания предполагать, что в процессе рабо­ты над «Войной и миром» Толстой испытывал влияние работ А.С. Хомякова. «Никто из рус­ских, — заявляет Толстой, — не имел на меня, для моего духовного направления, такого влия­ния, как славянофилы, весь строй их мыслей, взгляд на народ». Обращаясь к своим едино­мышленникам, Толстой уже в зрелые годы, по­сле разрыва с официальной церковью, настоя­тельно советовал им изучать Хомякова. «Он был блестящий, общительный человек», и в молодости Толстой ждал от него «приведения к вере». «Все мировоззрение славянофилов, -признавался Толстой, — было мне по душе... Всегда я у них желал чему-нибудь поучиться». Еще 15 апреля 1857 года Толстой помечает в дневнике, что занят чтением «гордых и ловких» брошюр Хомякова, его полемикой с католика­ми. А в момент работы над «Войной и миром» он дружески общается с Ю.Ф. Самариным, который готовит к публикации второй том бого­словских трудов Хомякова и пишет к ним всту­пительную статью, высоко оцененную Толстым. В письме к Самарину в 1867 году Толстой утверждает, что «в мире нравственном - умственном» он для него «близок, как ни один человек» (XVIII, 660).

Толстой схватывает са­мую суть мировоззрения Хомякова — его уче­ние о «соборности», перерастающее в «мысль народную» романа-эпопеи «Война и мир».

В своих трудах Хомяков подвергает резкой критике культ личности в церковной иерархии, католический догмат о папской непогрешимо­сти, о безусловном авторитете отдельной лич­ности в вопросах совести и веры. Церковь мыслится Хомяковым как союз взаимной хри­стианской любви верующих душ. И «познание истины отнимается у всякого, который себя из этого союза исключает, то есть ставит себя выше его, навязывая свое мнение, на основании собственного авторитета, всем другим».

В Церкви человек находит самого себя, «но себя не в бессилии своего духовного одиноче­ства, а в силе своего духовного, искреннего единения со своими братьями, со своим Спа­сителем». Любовь тут больше, «чем обычное свойство нравственно-доброй человеческой воли: любовь есть чудо... не человеческое лишь свойство, а дар свыше, дар Божией милости». Она «просветляет человеческое сознание чув­ством всеобщей и всецелой взаимной ответст­венности, каждого за всех и всех за каждого: тут в основе лежит идея спасения людей не ин­дивидуального и обособленного, а совместно­го и соборного, совершаемого действием и си­лою общего подвига веры, молитвы и любви». Поэтому соборность у Хомякова «никак не сов­падает с общественностью или корпоративно­стью». Народная жизнь им понимается как богочеловеческий, духоносный организм.

Но ведь и у Толстого Провидение осеняет связанный любовью и верой русский народ. Вспомним молитву Наташи Ростовой в домаш­ней церкви Разумовских перед вторжением в Москву полчищ Наполеона: «"Миром — все вместе, без различий сословий, без вражды, а соединенные братской любовью — будем мо­литься", — думала Наташа» (VI, 80). Именно Провидение, действуя невидимым образом в бесчисленных проявлениях народной жизни, ведет Россию к торжеству, к победному фина­лу «народной войны». И здесь, как бы предвос­хищая философию истории Толстого, Хомяков указывает на «не оцененные в меру их действи­тельной важности» «бесчисленные, невесомые силы, которыми приводятся в движение круп­ные народные массы». Современники и потом­ки обычно их не замечают, «и оттого историки, чтобы выпутаться как-нибудь из затруднений в объяснении прошедшего, так часто призывают на помощь "слепую случайность" материали­стов, или "роковую необходимость", по учению немецких идеалистов, правящую судьбами человечества, или, наконец, "божественное вмешательство" религиозных писателей. В сущности, во всех этого рода объяснениях поч­ти всегда выражается не что иное, как созна­ние в умственной несостоятельности: ибо, ес­ли, с одной стороны, нельзя по справедливости не признавать путей Промысла во всем ходе истории, то с другой — неразумно и даже едва ли сообразно с христианским смирением брать на себя угадывание мгновений непосредственного действия воли Божией на дела человеческие».

Развивая эту мысль Хомякова, Толстой говорит: «Только допустив бесконечно-малую единицу для наблюдения — дифференциал истории, то есть однородные влечения людей, и достигнув искусства интегрировать (брать сум­мы лих бесконечно-малых), мы можем наде­яться на постигновение законов истории... Ни­кто не может сказать, насколько дано человеку достигнуть этим путем понимания законов истории; но очевидно, что на этом пути... не положено еще умом человеческим одной мил­лионной доли тех усилий, которые положены историками на описание деяний различных ца­рей, полководцев и министров и на изложение своих соображений по случаю этих деяний» (VI, 276, 278).

Уловить волю Провидения самостийно, опираясь на свои «гениальные» мысли и умопо­строения, государственному человеку не дано. Он может приблизиться к пониманию Божест­венной воли, лишь отрекаясь от своих личных умозрений и целиком отдаваясь интуитивному проникновению в таинственный ход истории, в скрытые ритмы народной жизни. Кутузов у Толстого принадлежит к числу тех русских людей, «которые, постигая волю Провидения, подчиня­ют ей свою личную волю» и руководят «духом войска», отдаваясь народному чувству «во всей чистоте и силе его».

Более всех героев «Войны и мира» Кутузов свободен от действий и поступков, диктуемых личными соображениями, тщеславными целя­ми, индивидуалистическим произволом. Он весь проникнут чувством общей необходимости и наделен талантом «жизни миром» с многоты­сячным соборным единством вверенных ему людей. Мудрость Кутузова заключается в уме­нии принять «необходимость покорности обще­му ходу дел», в таланте прислушиваться к «от­голоску общего события» и в готовности «жертвовать своими личными чувствами для общего дела». «Простая, скромная и потому ис­тинно величественная фигура» Кутузова никак не укладывается «в ту лживую форму европей­ского героя, мнимо управляющего людьми, ко­торую придумала история» (VII, 197).

На глубинные, православно-христианские формы такого героизма впервые обратил вни­мание тот же Хомяков. В рецензии на оперу Глинки «Жизнь за царя», определяя характер русского патриотизма задолго до романа-эпо­пеи Толстого, Хомяков писал: «Сусанин не ге­рой: он простой крестьянин, глава семьи, член братской общины, но на него пал жребий вели­кого дела, и он дело великое исполнит. В нем выражается не личная сила, но та глубокая не­сокрушимая сила здорового общества, которая не высказывается мгновенными вспышками или порывами каждого отдельного лица на ли­чные подвиги, но движет и оживляет все вели­кое общественное тело, передается каждому отдельному члену и делает его способным на всякий подвиг терпения или борьбы».

Художественный гений Толстого многое у Хомякова заимствует в философско-исторических рассуждениях и в «несравненных картина жизни», исполненных широкого эпического веяния, утверждающих русские представления о подлинном и мнимом величии исторических личностей, представления, корни которых возвращают нас к основам православной духовности, на которых веками стояла русская земля.


Очень низкие цены на курсы переподготовки от Московского учебного центра для педагогов

Специально для учителей, воспитателей и других работников системы образования действуют 65% скидки при обучении на курсах профессиональной переподготовки.

После окончания обучения выдаётся диплом о профессиональной переподготовке установленного образца с присвоением квалификации (признаётся при прохождении аттестации по всей России).

Подайте заявку на интересующий Вас курс сейчас: KURSY.ORG


Краткое описание документа:

Уважаемые коллеги! Материал не весь, т.к. объём большой, если он вас заинтересует, то напишите, и я вам его вышлю полностью.

Тема урока: «Система образов «Войны и мира» как отражение исторического конфликта и социальных взаимоотношений

».

Цели урока: проследить исторические процессы в стране через судьбы героев, их поиска смысла жизни;

Задачи: раскрыть глубину и своеобразие внутреннего мира героев;

выяснить, какие нормы жизни Л.Н. Толстой утверждает, какие отрицает;

создать условия для развития коммуникативной и познавательной деятельности;

Оборудование урока: для успешного проведения урока потребуется следующая техника: компьютерный проектор, семь компьютеров; обычная школьная доска с мелом. Для работы на уроке учащимся предоставлены материалы и документы в программе Word. Для создания ученических презентаций нужна программа Microsoft Power Point.

Ход урока:

  1. Вступительное слово учителя.
  2. Построение алгоритма.
  3. Работа в группах (создание презентаций).
  4. Представление презентаций учащимися.

Общая информация

Номер материала: ДВ-107998

Похожие материалы