УДК 821.1

Порфирьева Л.И., ЗМР-14

ГБОУВО РК «КИПУ»

Науч. рук.: к.ф.н., доцент кафедры русской филологии Таймазова Л.Л.

ТИПОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ГЕРОЯ С.Д. ДОВЛАТОВА

Постановка проблемы. Сегодня уже ясно, что С.Д. Довлатов – один из крупных русских писателей-новеллистов XX века, имеющий собственный неповторимый стиль, оригинальную образность, особенное мировидение. Его богатый художественный мир нов и в то же время не чужд традиции, что неоднократно отмечалось исследователями.

В настоящее время интерес к творчеству Довлатова не ослабевает, о чем свидетельствуют большие тиражи его книг, обсуждения его произведений в интернетовских блогах, постановки по его прозе фильмов и спектаклей.

Анализ литературы. Изучение творчества С.Д. Довлатова началось только в постсоветский период. Исследования 1990-х годов обобщены в кандидатской диссертации О.А. Вознесенской «Проза Сергея Довлатова: проблемы поэтики», которая пишет: «Довлатовскому творчеству близок по мироощущению, по восприятию мира и человека в нем с его поисками смысла жизни и гармонии, как с окружающими, так и внутри себя сам дух русской классической литературы с ее гуманизмом, верой в “небессмысленность” и “небесполезность” человеческой жизни». Автор исследования говорит о творческом соединении в прозе Довлатова «двух основных традиций изображения человека в классической русской литературе: “лишний” человек с мятущейся душой, ищущим сознанием по воле обстоятельств становится “маленьким”, так как занимает не слишком высокую социальную позицию» [2, с. 11].

В 2001–2015 гг. довлатоведение пополнилось несколькими кандидатскими диссертациями, в которых наряду с другими были затронуты вопросы о характере преемственности в творчестве Довлатова, – работами Ю.Е. Власовой, Ж.Ю. Мотыгиной, И.З. Вейсман, А.Г. Плотниковой, А.А. Воронцовой-Маралиной, Ю.В. Федотовой, Н.А. Орловой. При этом в русле нашей темы интересна работа К.Г. Дочевой «Идентификация личности героя в творчестве Сергея Довлатова» [4].

Творчеству Довлатова посвящены отдельные главы двух докторских диссертаций: «Современная русская философско-юмористи-ческая проза: проблемы генезиса и поэтики» Н.С. Выгон (2000) и «Постмодернизм и современный литературный процесс» О.В. Богдановой (2003). Н.С. Выгон относит прозу Довлатова наряду с произведениями Ф. Искандера и Вен. Ерофеева к философско-юмористической. О.В. Богданова причисляет Довлатова к постмодернистам.

Вопросы, касающиеся героя Довлатова, особенно в плане изучения художественных приемов его создания, не подвергались пристальному литературоведческому изучению.

Цель данной статьи – попытка разносторонней характеристики героя произведений С.Д. Довлатова, изучение его типологии.

Изложение основного материала. Если смотреть на наследие писателя в целом, то можно без труда заметить, что главный герой прозы писателя – эмигрант, чаще всего близкий по своему мировидению и биографическим данным самому писателю. Причем он, так сказать, един в двух лицах. Один тип эмигранта был сформирован еще на родине, в доэмигрантский период творчества писателя. Это – внутренний эмигрант, человек, не принимающий мира, его окружающего. Второй тип эмигранта сформировался уже за границей и несет в себе черты реального эмигранта, человека, приехавшего в чужую страну, имеющую свои законы взаимоотношений между людьми. Но и этот тип не может избавиться от того, что было свойственно ему на родине, а именно, от некоторой внутренней оппозиционности миру, что и формирует его отношение к жизни.

Философская основа взгляда С.Д. Довлатова на мир – экзистенциализм. Экзистенциализм утверждает самоценность личности в мире абсурда. В основе экзистенциального мировосприятия лежит отчуждение – от природы, окружающего мира, собственного Я. «Персонажи Довлатова, – пишет Ю.В. Федотова, – одиноки, их психика деформируется одиночеством. Их эмоциональное состояние сродни мировидению героев экзистенциализма, согласно которому человек должен обрести себя, освобождаясь от иллюзий, что может стать свободным и счастливым в этом мире благодаря чему-то вне себя. Действительность воспринимается как “иная жизнь”» [5, с. 3]. Исследовательница выделяет три типа довлатовских героев – носителей экзистенциального сознания. На данную типологию мы и будем опираться.

Один – это герой, близкий биографическому автору, но никогда не сливающийся с ним – Алиханов («Зона», «Заповедник»).

Другой – персонаж по фамилии Довлатов (Далматов), границы между образом которого и его создателем расплывчаты, почти неуловимы («Ремесло», «Марш одиноких», «Филиал»).

И третий – «иной» герой, который не имеет биографического сходства с автором и действует в условной реальности – Джон Смит («Ослик должен быть худым»), Красноперов («Иная жизнь»).

Несмотря на различие, они объединены внутренним чувством трагической природы мира, желанием преодолеть одиночество и невозможностью сделать это, отказом от духовности, безостановочным и бесплодным поиском дороги к дому, которого они никогда не имели.

В «Зоне», например, в полную силу звучит мотив отчуждения, который и характеризует мировоззрение экзистенциального героя. Так, интеллектуальный Алиханов для всех посторонний, внутренний эмигрант, иностранец. Волею судьбы брошенный в другую жизнь, Алиханов не может стать таким, как все, что и приводит его к постоянному патологическому одиночеству. Здесь сталкиваются две параллельные линии бытия – реальная и возможная: та жизнь, которой человек живет, и другая, находящаяся рядом, но вне пределов его досягаемости.

В повести «Заповедник» персонажи смешные и нелепые, отражающие на уровне общения абсурдность жизни. Главная примета этой жизни – своего рода языковой и логический абсурд: едва переводимые речи Михаила Ивановича, в нецензурной брани которого «звучала философская нота» [3, т. 2, с. 185], поток бессмысленных фраз фотографа Маркова. Этот речевой хаос идет от экзистенциального хаоса, и только юмор может защитить человека от чувства потерянности в этом хаосе. Этим ущербным персонажам Довлатова противопоставлены «нормальные», но, безусловно, отрицательные персонажи, такие как неназванный сотрудник службы безопасности или «бывший университетский стукач» Леня Гурьянов [3, т. 2, с. 134], безусловно, чуждые и Довлатову, и его подлинным героям – «маленьким», «лишним», нелепым. Отсюда постоянный мотив ущербности, характерный для произведений Довлатова, поскольку его главный герой – герой «Заповедника» – ущербен с точки зрения окружающих.

Но и в эмиграции, добившись литературного успеха, герой все же ощущает себя посторонним («Я шел сквозь гул и крики. Я был частью толпы и все же ощущал себя посторонним», – «Невидимая газета» [3, т. 3, с. 133]). Рожденный в эвакуации, он словно отмечен печатью бесприютности, сиротства среди других одиноких. Его ленинградские друзья призывают героя быть чуть ли не трибуном, рупором их чаяний и надежд («Твоя эмиграция – не частное дело. Иначе ты не писатель, а квартиросъемщик. <…> Ты вырвался, чтобы рассказать о нас и о своем прошлом. <…> Ты ехал не за джинсами и не за подержанной автомашиной. Ты ехал – рассказать. Так помни же о нас. <…> Не бывать тебе американцем. И не уйти от своего прошлого. Это кажется, что тебе окружают небоскребы. Тебя окружает прошлое» [3, т. 3, с. 162–163]), а он чувствует, что это прошлое, как и настоящее, не приносит ожидаемой свободы, не избавляет от одиночества.

Поэтому, когда писатель начинает развивать тему одиночества в книге «Марш одиноких», в основу которой положена журналистская деятельность Довлатова в Америке, становится ясно, что хотя в отличие от «Ремесла», заглавие «Марш одиноких» и заключает в себе элемент движения, но конечным пунктом этого движения является иной мир, в котором он оказывается все так же одинок, как и в мире, им покинутом.

Книга построена как сборник статей, написанных Довлатовым в рубрике «Колонка редактора» в период работы в газете «Новый американец». «Эти заметки напоминают речь у собственного гроба» [3, т. 2, с. 286], – начинает автор свое повествование о зарождении, возвышении и перерождении газеты. Это еще одна воплотившаяся мечта, но уже вскоре трансформировавшаяся в совсем иное, а не то, о чем мечталось. Поэтому в попытке понять причину писатель задается вопросами о жизни и смерти, свободе и рабстве, вере и безверии. В очередной раз замечая, что является неверующим, автор все же не может избавиться от мучительных размышлений о смысле бытия и его конечности, почти дословно повторяя слова тургеневского Базарова «И что же в результате – лопух на могиле? Неужели это – все, предел, итог?!» [3, т. 2, с.247].

Герои Довлатова органично вливаются в число персонажей русской литературы, обремененных пониманием своей чужеродности и бессмысленности бытия. Смерть становится финальной чертой для довлатовских героев, приближение к которой заставляет человека задуматься над смыслом жизни, в центре этих размышлений – он сам, его пребывание здесь. Атеистическое мировоззрение не дает надежды на перерождение или загробную жизнь. Но вопрос веры герой решает не с точки зрения божественной истины, а с позиции нравственности, тем самым пропагандируя жизненные ценности, которые издавна являются важной составляющей духовного мира верующего человека, заявляя, что ни религиозность или ее отсутствие обусловливают наши мысли и поступки, но прежде всего тот внутренний нравственный стержень, который определяет степень нашей духовной силы и возможность противостоять обстоятельствам.

Трагизм жизни в «Марше одиноких» достигает апокалипсических размеров. Обреченность на смерть – удел каждого. Довлатов утверждает, что один из важнейших источников движения жизни – надежда, ибо «без надежды жизнь лишается смысла. Я не верю... Но все-таки надеюсь» [3, т. 2, с. 368]. Надежда помогает человеку выжить в полной хаоса и трагизма жизни. В обезбоженном мире довлатовского героя спасительной нитью является надежда, а ее спутником – юмор, становящийся залогом выживания в, казалось бы, самых невозможных условиях. В мире, где безумие неистребимо, каждый должен сам найти точку опоры. И герой Довлатова находит ее в юморе.

На страницах «Ремесла» и «Марша одиноких» предстает замкнутое пространство огромного лабиринта, блуждания по которому заводят человека в очередной тупик. Жизнь героя Довлатова в том числе несет в себе раздумья автора о жизни и смерти. Смерть для него является мерилом всего, что происходит с ним и вокруг него, она – итог всему. 

Но помимо ощущения смерти, персонажи Довлатова отличаются удивительным смирением, умением приспособиться к любой ситуации, воспринимая новое движение жизни как неотвратимость. С их точки зрения, за счастье всегда приходится платить. Счастье становится предпосылкой беды, оно омрачено неизбежностью душевной боли, как жизнь омрачена неизбежностью смерти. Попытка возвращения в прошлое заканчивается печально, настоящее не менее грустно. Поэтому герой Довлатова бездомен и одинок.

Герой Довлатова – вечный странник. Странничество – это характерное русское явление, оно мало знакомо Западу. М. Бахтин объяснял его вечной устремленностью русского человека к чему-то бесконечному: «Странник ходит по необъятной русской земле, никогда не оседает и ни к чему не прикрепляется» [1, с. 123]. Поэтому, покинув родину, герой Довлатова ходит по двум землям сразу: мысленно – по русской, в реальности – по американской; но суть «хождений» («хожений») одна – он так ни к чему и не прикрепился.

Для героя Довлатова как для экзистенциального субъекта бытие в мире не оказывается чем-то посторонним. Существование неустранимо, от него нельзя никуда деться. Алиханов, во многом биографически близкий Довлатову главный герой «Зоны» и «Заповедника», чувствует свою неотделимость от мира, связанность ситуацией, а самое страшное, невозможность ее избежать, приговоренность к ней.

Такую же приговоренность к безрезультатному стремлению постичь «иную» жизнь ощущает Красноперов, герой второй «сентиментальной истории» – «Иная жизнь». В этом произведении реальность не только абсурдна, но и до крайности субъективна: окружающая героя действительность суть отражение его внутреннего мира.

В «Иной жизни» восприятие центральным персонажем реальности как изначального двоемирия, рассматривается как ключевой образ, подчеркивающий отчужденность героя от мира. Это подчеркнуто, например, фамилией героя. Фамилия Красноперов в России редкая. Довлатова очень волновал вопрос фамилий: «Почему Рубашниковых сколько угодно, а Брючниковых, например, единицы? Огурцовы встречаются на каждом шагу, а где, извините меня, Помидоровы? Почему Столяровых миллионы, а Фрезеровщиковых – ни одного? …Носовых завались, а Ротовых, прямо скажем маловато. Щукиных и Судаковых – тьма, а где, например, Хариусовы, или, допустим, Форелины? Львовых сколько угодно, а кто встречал хоть одного человека по фамилии Тигров?» [3, т. 1, с. 84–85].

Красноперов держит свой путь в Иную жизнь. По натуре он объективный идеалист, потому считает, что все останется по-прежнему, даже тогда, когда его не станет. Останется мостовая, здание ратуши, рекламные щиты, только он укатит в Иную жизнь, жизнь таинственную и незнакомую. Что же это за жизнь? Это мир разрушенной логики, в котором девушки, как в романах Достоевского, бросаются с моста в реку, мужчины, в прекрасных сорочках «мулен» вешаются на ветках клена в лучах полуденного солнца, а юноши спортивного вида падают с балкона, так и не успев дочитать книгу. Причем все эти «забавные истории» случаются в рамках одной единственной главы «Что бы это значило?». Собственное «Я» героя выходит на первый план, подсознание становится одной из главных мотивировок действий. Но автор не задается целью «открыть тайну человеческой личности», наоборот, «маленький» человек Красноперов остается неразрешенной загадкой даже для самого себя, плутая в дебрях своего сознания. 

Довлатов возвращается в своих произведениях к традиционной для русской литературы теме – теме «маленького», «лишнего» человека, человека-одиночки, который не награжден даром – и желанием – преобразовывать мир. Красноперов – духовно активный человек, но его активность реализуется не в научном или художественном творчестве на благо человечества (что пропагандировала классическая философия), а в поиске себя и смысла собственной жизни в мире, полном хаоса. Экзистенциалистская философия, обращенная к существованию личности, сосредоточивает свое внимание на проблеме духовного состояния человека, заброшенного в иррациональный поток исторических событий. Ее интересует существование не как объективное бытие, а как абсолютная субъективность, «Я» для себя. «Я» экзистенциалисты понимают как непосредственное само-сознание, само-чувствование. Экзистенциальное бытие – это мое сознание в мире, где господствует иррациональное начало.

Сознание Красноперова раздвоено. Жизнь для Красноперова четко делится на свою, знакомую, привычную и чужую, «иную», которая является для него влекущей, но ускользающей от понимания «тайной». Эта «тайна» проистекает из отчужденности героя от действительности и людей. Такое восприятие порождено погруженностью героя в себя, его неумением принять другой мир как не менее реальный, чем тот, в котором обитает он.

«Чужой» Стокгольм, предстающий перед героем Довлатова в начале повести, похож на сюрреалистические видения галлюцинирующего сознания. Гуляя по городу, Красноперов наблюдает ряд самоубийств, которые, кажется, кроме него, никто этого не замечает.

При этом самоубийство рассматривается не как величайший евангельский грех. Суицидальный синдром, охватывающий человечество, несет в повести иную смысловую нагрузку, это своеобразный поиск ответа на вопрос: что изменяется в окружающей реальности, когда человек, бунтуя против нее, перестает существовать, самовольно расставаясь с жизнью? Ответ один – ничего. Жизнь других продолжается. Напуганного и подавленного всем произошедшим Красноперова вдруг хватает за рукав человек «в цилиндре, галифе и белых парусиновых тапках» [3, т. 1, с. 65], который называет себя «партийной совестью» героя. «Партийная совесть» – это несвободная совесть, и рассматривать ее надо как своеобразный «винтик» бюрократической машины. «Совесть» преследует героя, следует за ним, поучает его, приказывает ему. Красноперов воспринимает свою неизвестно откуда взявшуюся «совесть» как нечто, не выходящее за пределы разумного, поскольку его мир изначально иррационален; и Красноперов стремится скорее увидеть «тайны» этого мира, нежели их постичь. Поток самоубийств не прекращается. Очередной жертвой невыносимости бытия, не нашедшей иного выхода, нежели смерть, становится сама совесть – «человек в галифе».

Совесть, по Довлатову, заключается в нравственной ответственности за свое поведение перед собой, другими людьми и обществом в целом. У Довлатова она работает на партийную организацию, то есть является совестью в понимании высоких чиновников, охраняет политическую идеологию, требуя, чтобы Красноперов не покупал роман Б. Пастернака «Доктор Живаго». Совесть действует не «по совести», а по принуждению. Осознание глубины собственного падения приводит совесть к мысли о смерти, а затем и к свершению самоубийства, и все, что от нее остается, – «горсточка пепла». Совесть уходит из жизни, а мир без совести искажен изначально. Так размышления о нравственности, главным компонентом которой является совесть, лейтмотивом проходят через многие произведения Довлатова.

Таким образом, можно выделить три типа довлатовских героев – носителей экзистенциального сознания: герой, близкий биографическому автору, но никогда не сливающийся с ним; персонаж – автор, между которыми границы расплывчаты, почти неуловимы; «иной» герой, который не имеет биографического сходства с автором и действует в условной реальности. Данная типология так или иначе влияет на тональность произведения. Кроме того, Довлатов возвращается в своих произведениях к традиционной для русской литературы теме – теме «маленького», «лишнего» человека, человека-одиночки, который не награжден даром – и желанием – преобразовывать мир. Герои Довлатова органично вливаются в число персонажей русской литературы, обремененных пониманием своей чужеродности и бессмысленности бытия.

Литература

1.    Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. – М.: Искусство, 1986. – 444 с.

2.    Вознесенская О.А. Проза Сергея Довлатова: Проблемы поэтики: дис. … канд. филол. наук: спец. 10.01.01 / Ольга Александровна Вознесенская. – М., 2000. – 164 с.

3.    Довлатов С.Д. Собрание сочинений: в 4 т. / С.Д. Довлатов; сост., подгот. и вступ. ст. А.Ю. Арьев. – СПб.: Азбука, 2000.

4.    Дочева К.Г. Идентификация личности героя в творчестве Сергея Довлатова: дис. … канд. филол. наук: спец. 10.01.01 / Клавдия Георгиевна Дочева. – Орел, 2004. – 197 с.

5.    Федотова Ю.В. Проза С. Довлатова: автореф. дис. … канд. филол. наук:

спец. 10.01.01 / Юлия Владимировна Федотова. – Череповец, 2006. – 22 с.