Кущевская Виолетта Артуровна, студентка 

Государственного профессионального образовательного

учреждения «Харцызский технологический техникум»

ГОУ ВПО «Донецкий национальный технический

университет», специальность «Документационное

обеспечение управления и архивоведение»

Урина Н.В., преподаватель филологических дисциплин,                        

специалист высшей квалификационной категории

ТВОРЧЕСТВО МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ НЕОЦЕНИМЫЙ ВКЛАД

ДЛЯ ФИЛОЛОГА И МАТЕМАТИКА

        Поэт – издалека заводит речь.

                                                                                  Поэта – далеко заводит речь.

                                                                                                             М. Цветаева

         Творчество Марины Цветаевой на фоне «серебряного века» - неиссякаемый источник для филолога, который опираясь на языковые связи, модели и отношения, может расширить лингвистический кругозор.

Проблема исследования: выявить символизм числовых пропорций и описать потенциальные возможности языковых единиц в произведениях Марины Цветаевой.

Язык — это особая стихия, с помощью которой Марина Цветаева не только познает мир, но и трансформирует языковые знаки, по-новому оформляет их, заставляя «работать» все уровни языка, т.к. они подчинены семантической интерпретации элементов текста и внутритекстовых связей в соответствии с семантикой произведения и её идиостиля. Слово для неё некий энергетический заряд, «блуждающий свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела», где она ищет архаические знания о мире с помощью языка:

— Так, связываясь с новым горем,

Смеюсь, как юнга на канате

Смеётся в час великой бури,

Наедине с господним гневом [1, C. 156];

Час ученичества! Но зрим и ведом

Другой нам свет,— еще заря зажглась.

Благословен ему грядущий следом

Ты — одиночества верховный час! [1, C. 170].

Высокий смысл сло­ва час в архаическом значении становится для                   М. Цветаевой, не только конкретный и сравнительно короткий отрезок времени, но и вечность, которая равноценна моменту («часу») интен­сивной жизни.

Винокуров Евгений говорил: «Она любит играть словом, перекидывая, как раскаленный уголь, с ладони на ладонь»:

Все древности, кроме: дай и мой,

Все ревности, кроме той, земной,

Все верности,— но и в смертный бой

Неверующим Фомой [4. С. 192].

Мы видим, что переходы от чисто звукового подобия к подобию морфологическому и смысловому настолько плавны, что слова как бы перетекают друг в друга, превращаются одно в другое.

Для её поэтического языка характерно паронимических сближений  слов, различающихся единственным звуком – паронимической аттракцией:

Я тебя загораживаю от зала,

(Завораживаю — зал!) [4. С. 250];

Цвет, попранный светом.

Свет — цвету пятой на грудь [4. С. 207];

Возращу и возвращу сторицей [4. С. 113];

Пишет — ровно плугом пашет [1, C. 432);

Стол всегда утверждал, что — ствол [4, С. 403] и др.

Иногда паронимическая аттракция отождествляется с  поэтической этимологией в её произведениях:

Заблудшего баловня

Вопль: домой!

Дитя годовалое:

«Дай» и «мой»!

Уединение: уйди

В себя, как прадеды и феóды,

Уединение: в груди

Ищи и находи свободу. [4, С. 319]

Крив и кос

Тот, кто в хоботе видит нос

Собственный, и в слоне-закром

Крив и хром

(Хлеще! Хлеще! Рассыпай нижи

Хроматические гаммы лжи!) [1, C. 507]

         Поэтическая этимология у М. Цветаевой, как видно из этих примеров, часто подчеркнуто, парадоксальна и строится не только на омонимии различных по происхождению корней, как в случае хром-хромматические гаммы, но и на вычленении из слова комплекса звуков, границы которого резко не совпадают с морфемными границами: домой – дай и мой, уединение – уйди.

         В большинстве случаев парадоксальность поэтической этимологии у Марины Цветаевой мотивированна содержанием контекста.  Так, поскольку преобразование слова домой связано с лепетом годовалого ребенка, то членение у нас слоговое, а не морфемное, поэтому наречие с императивным значением домой превращаем в два слова, одно из которых — гла­гольный императив.

В произведениях Марины Цветаевой можно увидеть соединение переосмысленной этимологии с исторически подлинной, которое приводит к созданию иллюзий подлинности, так называемый драматический эффект:

Вздрогнешь – и горы с плеч,

И душа – горе!

Дай мне о горе спеть:

О моей горе. [4, С. 366]

Русский язык её поэзии преодолевает свои пределы и оказывается проницаемым для окказиональных заимствований не только  как экзотизмы, но и варваризмы и каламбуры на уров­не идиостиля для образной системы произведения:

         Жизнь и смерть произношу со сноской,

Звездочкою (ночь, которой чаю:

Вместо мозгового полушария —

Звездное!)

Не позабыть бы, друг мой,

Следующего: что если буквы

Русские пошли взамен немецких —

То не потому, что нынче, дескать,

Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест —

Не сморгнет! — а потому что тот свет,

Наш,— тринадцати, в Новодевичьем

Поняла: не без- а все-язычен.

Вот и спрашиваю не без грусти:

Уж не спрашиваешь, как по-русски

Nest? Единственная и все гнезда

Покрывающая рифма: звезды.

<•••>

Слог в тебя ведет — о чем бы ни был

Толк (пусть русского родней немецкий

Мне, всех ангельский родней!) — как места

Несть, где нет тебя, нет есть: могила.

Все как не было и все как было,

<•••>

В Беллевю живу. Из гнезд и веток

Городок. Переглянувшись с гидом:

Беллевю. Острог с прекрасным видом

На Париж — чертог химеры галльской —

         На Париж — и на немножко дальше... [5, С. 261–262].

         Употребляя в тексте слово Nest, актуальны оба значения, свойственные немецкому языку: гнездо как пристанище и жилище птицы (а птице традиционно символически уподобляется поэтесса) в стихотворении представлено захо­лустьем — городком Беллевю во Франции, где М. Цве­таева и написала «Новогоднее». Но при этом немецкое Nest в стихотворении структурно и семантически соотносится с омонимичным ему русским архаизмом несть, указывающим на небытие. Но не следует забывать, что слово несть является элемен­том библейского фразеологизма места несть, представлен­ного в контексте и переосмысленного: нет есть, т. е. как бытие вне пространства и времени возможно только за их пределами.

         Все языковые средства в текстах её произведений создают единство звука, смысла  и музыки в слове. Поэтому очень часто она ведёт с морфологией и синтаксисом. Например, одной из активных частей речи в поэзии становится прилагательное, которое создаётся окказиональным, кроме того, особую роль играет глагол, который приобретает свободу.

         А иногда Цветаева использует и мнимую статистику, чтобы обнажить поэтическую условность. Например, при описании «метеорологической Революции» в поэзии Пастернака в статье «Поэты с историей и поэты без истории» (1933) она математически аргументирует: «За двадцать лет в пастернаковской книге пролилось больше ливней, чем за двести лет на Земле».

Это, несмотря на то, что у Цветаевой противоречивое отношение к математике. Например, 16 февраля 1932 г. она вспоминает (что возвращалась домой по ночной Москве одна, так как её кавалер (Эллис) предпочёл проводить приятельницу Тамбурер Л.А.): «Возвращались ночью откуда-то втроем: поэт, моя дважды с половиной меня старшая красивая приятельница и 14-летняя, тогда совсем неказистая – я. <...> Мёдон, 16-го февраля 1932 г. – в 2 1/2 раза старшая я. А нынче в 2 раза младший тогдашней меня Мур, в первый раз пришел с вокзала один домой» [4, С. 475].

         Довольно сложная система пропорций: Муру, действительно, семь лет (14: 2 = 7). 14 лет Цветаевой было с сентября 1906 г. по сентябрь 1907 г. Но с Эллисом она познакомилась позже. Описанные события относятся к 1908 г., поэтому всё сходится, включая и возраст приятельницы, которой было 37 лет (до дня рождения), а затем исполнилось 38 (37: 2,5 = 14,8).

         Так же нам известно, что поэтесса легко составляла пропорции и знала числа с квадратным корнем (16 как 4х4) в стихотворении «Два в квадрате» (о любовном четырёхугольнике), склонна к числовым прогрессиям («400, 4000, 40000»), не раз прибегала к геометрическим образам в своем творчестве. Так, в «Повести о Сонечке» описываются свидания с В. Алексеевым: «Сидели на разных концах рыжего дивана <...> он – в глубоком углу, я – наискосок <...> Разговор происходил по длинной диагонали, по самой долгой к друг другу дороге <...> по которой мы <...> никуда не пришли» [4, С. 343–349]. Или в поэме «Попытка Комнаты» она мысленно воссоздаёт шестигранную форму комнаты, в которой происходило свидание героев:

         Комната? Просто-плоскости.

Дебаркадер приветливей!

Нечто из геометрии,

Бездны в картонном томике,

Поздно, но полно понятой. [6, С. 116]

         Исходя из выше сказанного, можно прийти к выводу, что в структуре некоторых цветаевских произведений важную роль играет не только русский язык, который преодолевает все свои возможные пределы, т.к. его поэтика – это поэтика мировоззренческой предельности, которая  имеет многоразветлённую корневую систему, уходящую в глубь отечественной словесности и устного творчества, но и символизм числовых пропорций. Потому что выражается и в языковой предельности, и способности к активной реализации языковых потенций (то есть системой, которую возможно реализовать при необходимости). Поскольку Марина Цветаева создает свою картину мира через языковые связи и отношения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.     Цветаева, М.И. Избранные произведения. – М.-Л.: Советский писатель,  1965. – 811 с.

2.     Цветаева, М.И. Неизданное. Сводные тетради/РГАЛИ; Дом-му­зей                М. Цветаевой; Подгот. текста, предисл. и примеч. Е.Б. Коркиной и             И.Д. Шевеленко. – М.: Эллис Лак, 1997. – 640 с.

3.     Цветаева, М.И. Собрание сочинений: В 7 т. – Т. 3: Поэмы. Дра­матические произведения / Сост., подгот. текста, послесл. и коммент. А.А. Саакянц и Л.А. Мнухина. – М.: Эллис Лак, 1994. – 816 с.

4.     Цветаева, М.И. Сочинения: В 2 т. – М.: Худож. лит., 1980. – Т. 1.

5.     Цветаева, М.И. Сочинения: В 2 т. – М.: Худож. лит., 1988. – Т. 2.

6.     Цветаева, М.И. Собрание сочинений: В 7 т. – Т. 4: Воспомина­ния о современниках. Дневниковая проза / Сост., подгот. текста, послесл. и коммент. А.А. Саакянц и Л.А. Мнухина. – М.: Эллис Лак, 1994. – 686 с.