МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ

Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

 МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБЛАСТНОЙ УНИВЕРСИТЕТ

(МГОУ)

Кафедра истории русского языка и общего языкознания

КУРСОВАЯ РАБОТА

по русскому языку

на тему: «Вклад Л.В. Щербы в теорию фонемы»

Выполнил студент:

02.ПОЗБ.13.РЯЛ2 группы, 3 курса,

заочной формы обучения

факультета русской филологии

Саркисян Джульетта Арсеновна

Научный руководитель:

Кандидат филологических наук, доцент

Войтенко Анна Викторовна

Дата защиты: «_____»______________20____г.

Оценка:_________________________________

                                                  Оглавление

1)    Введение

2)    Глава 1. Биография Л. В. Щербы

3)    Глава 2. Значение работ академика Л. В. Щербы в русском языкознании

4)    Глава 3. Фонологические идеи Л. В. Щербы и их развитие в современной лингвистике

5)    Глава 4. Синтаксический анализ научных текстов Л.В. Щербы. Экспрессивный синтаксис Л.В. Щербы.

6)    Заключение

7)    Список использованной литературы

                             Введение

Настоящая работа посвящена теме «Вклад Л. В. Щербы в теорию фонемы». Я считаю выбранную мной тему актуальной в связи с тем, что данная работа позволяет выявить связь фонологических идей, развитых Л. В. Щербой в 20 веке, с современными принципами и направлениями в лингвистике. Более того, в своих научных трудах Л. В. Щерба уделял особое внимание русскому языку, что наиболее ближе и роднее мне, русскому человеку. Данная тема стала мне близка еще и тем, что ранее на семинарах общего языкознания я обращалась к научному творчеству Л. В. Щербы, замечательного академика и лингвиста. Поэтому я и решила развить эту тему и в своей курсовой.

Целью моей работы является дать подробную характеристику научной деятельности Л. В. Щербы в области фонологии. Для решения поставленной цели необходимо решить следующие задачи: ознакомиться с основными вехами жизни и творчества Л. В. Щербы, представить его основные труды и раскрыть разработанные им фонологические идеи, показать их место в современной лингвистике.

Первая глава посвящена творческой биографии Л. В. Щербы. Я попыталась представить ее кратко и при этом указала все основные моменты его жизни.

Вторая и третья глава непосредственно раскрывают тему данной курсовой работы. В них рассматриваются основные фонологические идеи. При написании данных глав я опиралась на статьи известных лингвистов Л.Р. Зиндера, А.В. Бондарко и М. И. Матусевича. Примечательно то, что выше упомянутые языковеды явились учениками Л. В. Щербы и смогли в своих работах проанализировать научную деятельность своего учителя и дать ей исключительно положительную оценку. Они также выделили новаторство Л. В. Щербы в фонологии. Так, например, выделение им фонемы и ее нового толкования, он создал теорию фонемы на семантической основе. В связи с этим фактом понятие фонемы стало известно западноевропейским лингвистам. Благодаря трудам Бодуэна де Куртенэ, главного учителя Л. В. Щербы, и главным образом самого Л.В. Щербы завершился дофонологический период в изучении звуковой стороны языка и с первых десятилетий XX в. начался новый этап фонетических исследований.

        Глава 1. Биография Л. В. Щербы

Лев Владимирович Щерба родился 20 февраля (5 марта) 1880 г. Его отец был инженером-технологом. В 1898 г., после окончания гимназии в Киеве, где тогда жили его родители, Лев Владимирович поступает на естественный факультет Киевского университета, но уже в следующем году переходит на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Он решил посвятить себя преподаванию русского языка и литературы, о чем мечтал с юношеских лет (так написано в одной из его автобиографий). В 1903 г.  Щерба оканчивает университет, и  И. А. Бодуэн де Куртенэ оставляет его при кафедре заниматься сравнительной грамматикой и санскритом. После сдачи магистерских экзаменов в 1906 г. Лев Владдимирович отправляется командировку за границу, в Лейпциг, а затем в Северную Италию, где самостоятельно изучает в деревне живые тосканские диалекты. После, во время осенних каникул 1907 и 1908 гг., едет в лужицкую языковую область и по совету И. А. Бодуэна де Куртенэ занимается изучением мужаковского диалекта лужицкого языка. Этот диалект является образцом, в котором выявляется взаимное влияние немецкого и лужицкого. В конце 1907 г. и в 1908 г. Лев Щерба живет в Париже и работает в лаборатории экспериментальной фонетики Ж. П. Руссо, изучая фонетический строй ряда языков и экспериментальные методы исследования. Одновременно с этим он накапливает экспериментальный материал и по фонетике русского языка для своей магистерской диссертации.

В 1909 г. Лев Владимирович возвращается в Петербург, где избирается приват-доцентом Петербургского университета и одновременно становится хранителем кабинета экспериментальной фонетики (ныне лаборатория имени Л. П. Щербы), основанного еще в 1899 г. профессором С. К. Буличем, но находившегося в запущенном состоянии. Лев Владимирович вкладывает всю свою энергию и знания в развитие кабинета и добивается значительной дотации на приобретение необходимой аппаратуры и книг. С тех пор и до конца своей жизни, в течение тридцати с лишним лет, Лев Владимирович неустанно развивает работу лаборатории, являвшейся его любимым детищем.

Годы с 1909 по 1916 были очень плодотворными в научной деятельности Л. В. Щербы. В 1912 г. он публикует и защищает магистерскую диссертацию «Русские гласные в качественном и количественном отношении», а в 1915 г. — докторскую «Восточнолужицкое наречие». В 1916 г. он избирается профессором Петроградского университета и находится в этой должности до эвакуации из Ленинграда в 1941 г. В этот период Лев Владимирович участвует и в работе других учебных и научных учреждений, где он занимается организационной, педагогической и научной деятельностью, например: на курсах иностранных языков Бобрищевой-Пушкиной, в Петербургском учительском институте, на Бестужевских женских курсах, в Институте живого слова, в Институте истории искусств и др.

Начиная с молодых лет Лев Владимирович стремится соединить свои теоретические изыскания с практикой в разных ее аспектах, применить их для развития культурного строительства в нашей стране. Так, уже в 1914 г. он заботится о развитии языковой культуры студентов университета и организует кружок по изучению русского языка (среди участников его были С. Г. Бархударов, Ю. Н. Тынянов и др.), руководителем которого он был в течение нескольких лет. Лев Владимирович был связан также и со школой, сначала в качестве председателя педагогического совета, а после революции — директора 1-й единой трудовой школы Петроградского района. Как пишет в биографии Льва Владимировича его сын, «Лев Владимирович сознательно берет на себя административные обязанности...: он ищет верных и широких возможностей влиять на организацию преподавания, на его характер». Это стремление его быть полезным в развитии образования прежде всего в средней, а затем и в высшей школе лежит в деятельности Л. В. Щербы в течение всей его жизни.

 Особо следует упомянуть деятельность Льва Владимировича в 20-х годах в качестве организатора и руководителя различных курсов иностранных языков (фонетический институт практического изучения языков и др.). Лев Владимирович предполагал организовать в этом институте наряду с преподаванием разных других языков (западноевропейских и восточных) также и преподавание русского языка для иностранцев. Он вводит там преподавание иностранных языков по фонетическому методу и разрабатывает свою оригинальную систему.

Начиная с 20-х годов Лев Владимирович является бессменным председателем Лингвистического общества (естественного продолжения лингвистического отделения Неофилологического общества) и группирует вокруг себя лингвистов разнообразных специальностей. С 1923 по 1928 г. под его редакцией выходит четыре выпуска сборника «Русская речь», задачей которого была популяризация лингвистики. В них принимали участие как ученые старшего поколения, например Д. Н. Ушаков, В. И. Чернышев и др., так и молодые, например С. Г. Бархударов, С. И. Бернштейн, В. В. Виноградов, Б. А. Ларин и др.

В 1924 г. Лев Владимирович избирается членом-корреспондентом Академии наук СССР. С этого времени начинается его плодотворная деятельность в области теории составления словарей, завершающаяся в 1940 г. написанием труда «Опыт общей теории лексикографии».

Около 1930 г. Л. В. Щерба занялся пересмотром своих общелингвистических положений, и результатом этого явилась статья «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании», которой он придавал большое значение.

В 30-е годы он продолжает заниматься словарной работой, пишет учебное пособие «Фонетика французского языка», а также уделяет большое внимание и исследованию различных вопросов грамматики, по преимуществу синтаксических, русского языка, что привлекало его еще в 20-е годы, когда он читал в Институте живого слова курс синтаксиса русского языка.

Продолжая свою многогранную деятельность и в Ленинградском университете и в Академии наук, Л. В. Щерба в то же время уделяет много времени вопросам культурного образования. С чувством большой ответственности он принимает участие в написании учебников для средней школы, программ, в разработке вопросов орфографии и т. д. Еще в 1921 г. Л. В. Щерба активно участвует в строительстве национальных культур СССР, помогает созданию письменности языка коми. А в конце 30-х годов он привлечен к переводу графики различных языков с латинского на русский алфавит, и благодаря своей большой лингвистической эрудиции дает глубокие, интересные заключения по таким проектам, как например печатающееся здесь впервые по сохранившейся рукописи «Мнение Л. В. Щербы о проекте кабардинского алфавита на основе русской графики».

В конце 30-х годов академик активно участвовал также в создании нормативной грамматики русского языка, подготавливаемой к изданию в АН СССР. Однако он не успел закончить эту работу из-за эвакуации в начале войны в Нолинск, где он провел два года. Там он сотрудничал в Институте школ, а также в Институте дефектологии и др., эвакуированных из Москвы. В Нолинске же ученый пишет «Теорию русского письма», которая осталась незаконченной, затем книгу «Основы методики преподавания иностранных языков» по плану Института школ (он написал только первую половину ее), статьи по методике преподавания языков и др.

В 1943 г. он переезжает вместе с реэвакуирующимися институтами Наркомпроса в Москву и с головой уходит в научную, педагогическую и организационную деятельность в различных институтах и комитетах.

В сентябре 1943 г. языковед избирается действительным членом Академии наук СССР, а в марте 1944 г. — действительным членом вновь созданной Академии педагогических наук СССР, в которой он становится во главе историко-филологического отдела.

Последним его начинанием была организованная Диалектологической комиссией АН СССР диалектологическая конференция по северно-русским говорам в Вологде. Он был ее председателем и параллельно проводил для ее участников семинар по фонетике.

С августа 1944 г. Лев Владимирович Щерба серьезно заболел, хотя первые месяцы еще продолжал работать. 26 декабря 1944 г. он скончался.

Глава 2. Значение работ академика Л. В. Щербы в русском языкознании

Заслуги Л.В. Щербы перед русской наукой и русским просвещением очень велики. С первых лет своей деятельности он много и плодотворно занимался популяризацией лингвистики и широкой научной пропагандой. Еще в 1913 г. он опубликовал перевод (с дополнениями и редакционной переработкой для русского читателя) книги Элизе Рихтер «Как мы говорим». На первом съезде преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях в 1904 г. он сделал доклад «О служебном и самостоятельном значении грамматики как учебного предмета».

Всю жизнь он уделял время разработке вопросов обучения родному и иностранным языкам, организации русской школы – от первой ступени до университета, и трудно сказать, чем был он больше увлечен в последние годы жизни – лингвистикой или своим участием в деятельности Академии педагогических наук и Наркомпроса. Его помощь строительству советской школы и повышению качества работы советских гуманитарных вузов была очевидна и высоко оценена. Он редактировал, шлифовал, дополнял стабильные учебники русского языка и иностранных языков, много работал над школьными планами и программами.

В годы полного господства у нас формализма в школьной грамматике, порой доводимого до абсурда некоторыми московскими эпигонами фортунатовской школы, Л.В. Щерба в одиночестве смело выступал против этого уклона, вскрывал его методологические ошибки, призывал к здоровому синтезу методов смыслового и формального синтаксического анализа. На Петроградском съезде преподавателей русского языка в 1921 г. он выступил с докладом «Формальное направление грамматики»; под этим заголовком вышла его статья в журнале «Родной язык в школе» (1923, № 1).

Начиная с 1915 г., когда Л.В. Щерба написал «Особое мнение по вопросу о роли языков в средней школе», и после доклада на Первом Всероссийском съезде преподавателей русского языка средней школы, состоявшемся в 1917 г. в Москве, на тему «Филология как одна из основ общего образования» – он до последних дней жизни был рыцарем филологии, не изменявшим ей в годы самых больших потерь, унижений и нападок на филологическое образование. Впоследствии, уже тяжело больной, он продолжал везде, где это было целесообразно, добиваться восстановления филологии в средней школе и подъема ее в высшей школе. Эти усилия Л.В. Щербы оказались не безуспешными, хотя многие его идеи, планы и предложения остались заветом для светлого будущего русской школы.

Большие теоретические проблемы стояли в центре исследовательских интересов Л.В. Щербы, но это никогда не мешало ему подолгу заниматься практическими вопросами русского языка, языковой политики, трудные отнюдь не в исследовательском плане, а потому и гораздо менее для него увлекательными.

Реформа русской орфографии, а затем не прекращавшаяся до последнего года его жизни работа над дальнейшей рационализацией и упорядочением реформированной орфографии проходили при постоянном участии и все возраставшем влиянии идей и предложений Л.В. Щербы. Сорок лет назад, в Русском филологическом вестнике» за 1905 г., была напечатана его статья «Несколько слов по поводу Предварительного сообщения орфографической подкомиссии». В 1911 г. он опубликовал «Дополнения и поправки к «Русскому правописанию» Я.К. Грота». В 1930 г. в журнале «Русский язык в школе» он поместил статью «К вопросу о реформе орфографии». Два года, проведенные в Нолинске во время последней войны, посвящены были в числе других работ и составлению обширной «Теории русского правописания» в двух частях.

Как крупный языковед и теоретик, он вносил в разработку вопросов прикладного языкознания последовательную принципиальность и большую перспективу громадного научного кругозора. Книга «Теория русского правописания»» (еще не опубликованная и не совсем законченная во второй части) представляет замечательное по замыслу и ювелирно отделанное в деталях произведение этого выдающегося мыслителя и практика-языковеда. В ней дано блестящее завершение, почина, сделанного учителем Л.В. Щербы – проф. И.А. Бодуэном де Куртенэ в известной работе «Об отношении русского письма к русскому языку». Ни одна из старейших по разработке европейских орфографий не получила такого тщательного, глубокого и систематического анализа и истолкования. В отличие от работы Бодуэна де Куртенэ, в книге Л.В. Щербы вскрыта система русской орфографии, дана апология высоких достоинств некоторых наших орфографических традиций, намечены пути завершающей кодификации ее. Как и в других работах Л.В. Щербы, здесь обильно рассыпаны поучительные и интереснейшие сопоставления с материалами из истории орфографических норм многих других языков. Они позволяют как бы осязать закономерную механику орфографических норм. Для учителя, для студента эта книга долго будет важнейшим настольным руководством.

Нельзя забывать и о большой помощи Л.В. Щербы в реформах правописания других народов СССР после Октябрьской революции. Прежде всего укажу на его руководящую роль на Бакинском тюркологическом съезде 1926 г., посвященном латинизации письменности тюркских народов. Там он сделал доклад «Основные принципы орфографии и их социальное значение», напечатанный в трудах этого съезда.

Второй большой проблемой в области прикладного языкознания, которая занимала Л.В. Щербу, была орфоэпия. В 1910 г. он поместил в « «Известиях ОРЯС», т. XV, «Критические заметки по поводу книги д-ра Фринты о чешском произношении». В 1911 г. он напечатал «Court expose de la prononciation russe». Вершиной в этой области был его доклад 1915 г. в петербургском Неофилологическом обществе «О разных стилях произношения и об идеальном фонетическом составе слов» («Записки Неофилологического общества». Т. VIII. Пг., 1915). Эта работа останется крупнейшей вехой в истории теоретического осмысления орфоэпии. Научное открытие Л.В. Щербы сразу прояснило много запутанных рассуждений, разрешило долголетние, казавшиеся безнадежными споры, указало пути дальнейших орфоэпических наблюдений.

В 1916 г. Л.В. Щерба изложил на французском языке главные отличия французской звуковой системы от русской («Краткий обзор деятельности Педагогического музея военно-учебных заведений за 1913–1914 гг.». Вып. IV, 1916). В 1936 г. в журнале «Русский язык в советской школе» (№ 5) появилась его заметка «К вопросу об орфоэпии», а в 1937 г. – первое издание «Фонетики французского языка. Очерк французского произношения сравнительно с русским», которая надолго останется образцовой книгой в изучении орфоэпии.

Л.В. Щерба подготовил первый том «Нормативной грамматики русского языка АН СССР», содержащий отдел фонетики. Редакторская работа тут перешла в авторскую, он почти целиком и заново написал этот том. Вместе с акад. С.П. Обнорским он начал редактировать второй том, посвященный морфологии.

Под влиянием Л.В. Щербы руководство академическою Словаря современного русского языка отошло от традиций шахматовского Thesaurus'a и решительно поставило задачей словарного отдела составление именно нормативного словаря, отражающего существующие в нашу эпоху системные связи и противопоставления слов и понятий русского языка с их социалыю-стилистической приуроченностью. Сам Л.В. Щерба написал часть одного из томов этого словаря на букву И (в 1933 г. был напечатан один выпуск его).

Обобщение своего большого словарного опыта Л.В. Щерба дал в первой части незаконченной работы «Опыт общей теории лексикографии» («Известия ОЛЯ АН СССР», 1940, № 3). Эта работа остается драгоценным наследием Щербы не только в русской, но и в мировой науке уже по одному тому, что она не имеет предшественников. В истории русской лексикографии и словари, написанные Л.В. Щербой (русско-французский) или его учениками под его руководством, и только что названная обобщающая теоретическая работа являются большим достижением. Зарубежная критика не раз отмечала блестящее развитие словарного дела в СССР после революции (Р. Якобсон, Л. Теньер, А. Мейе, Б. Унбегаун и др.).

Идеи Л.В. Щербы по вопросам общего построения синтаксиса и системы русского синтаксиса почти не воплощены в законченных, напечатанных его трудах. Разработка apхива его рукописей позволит полнее оценить значительный вклад его теоретических исканий в назревшую коренную ломку наших синтаксических традиций. Известно, какое большое впечатление оставила его статья «О частях речи в русском языке» («Русская речь». Новая серия. Кн. 2. Л., 1928), отразившаяся в дальнейших теоретических работах по русскому синтаксису (прежде всего в обширном труде В.В. Виноградова «Современный русский язык». Вып. 1–2. М., 1938).

Чаще всего вспоминал и наиболее ценил Л.В. Щерба одну свою небольшую статью – «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» («Известия АН СССР», 1931). Эта статья была декларацией новых теоретических позиций. Она явилась результатом острого и болезненного кризиса методологии Л.В. Щербы и его школы. Он нашел пути преодоления идеалистических концепций французской лингвистики (Фердинанда де Соссюра, Антуана Мейе) и философски порочного психологизма.

Отчасти продолжая и углубляя материалистические положения своего учителя – И.А. Бодуэна де Куртенэ, отчасти освобождаясь от его психологических излишеств, Л.В. Щерба в этой своей декларации заложил основы плодотворной теории языка как системы, имманентно содержащейся в социальном опыте и организующей языковой материал речевого общения, – «как системы, составляющей величайшее культурное достояние народа».

Л.В. Щерба вскрывает внутреннюю противоречивость понятий «индивидуальная психо-физиологическая организация», или, короче, «индивидуальный язык», – понятия, фундирующего у крупнейших языковедов старшего поколения (начиная с Германа Пауля в Германии и кончая Шахматовым у нас). Взамен его Л.В. Щерба выдвигает, как основополагающее, понятие «языковой системы», которое он определяет так: «…то, что объективно заложено в данном «языковом материале» и что продолжается в «индивидуальных языковых системах», возникающих под влиянием этого языкового материала. Следовательно, в языковом материале и надо искать единство языка внутри данной общественной группы» («О трояком аспекте…», с. 117).

«Языковой материал» – как третий аспект языковых явлений – противопоставлен 1) речевой деятельности и 2) системе языка. Этим Л.В. Щерба снимает антиномию индивидуального и социального, разоблачает миф-идеал реальной и тем не менее метафизической сущности языка. Иными путями, с иной аргументацией к этому же положению пришли раньше И.А. Бодуэн де Куртенэ и Н.Я. Марр. Эти теоретические положения не оставались одной декларацией: Л.В. Щерба много лет деятельно помогал научной разработке палеоазиатских языков.

«Языковой материал» – в литературных текстах и в записях разговорной речи, в словарных фондах – был постоянным объектом его исследований. Менее всего свойственны ему были замкнутость и отрешенность кабинетного ученого. Неустанно и мастерски вел он наблюдения над живыми языками.

Особенно много сил и времени в зрелый период своей научной деятельности отдал Щерба диалектологии – сначала итальянской, потом чешской и лужицкой и, наконец, русской.

В 1940 г. Щерба был поставлен во главе Всесоюзной диалектологической комиссии, и только война помешала наметившемуся огромному размаху работ этой комиссии.

Горячий патриот, Лев Владимирович Щерба был чужд всякой национальной кичливости, великодержавного национализма. Убежденный франкофил, исключительный знаток немецкой культуры, он вел пропаганду лучших традиций романо-германской филологии и лингвистики, он всегда призывал к изучению и максимальному использованию западноевропейских научных достижений. Но при этом он больше, чем многие противники «буржуазных влияний», якобы оберегающие нас от этой «чумы», верил в одаренность наших ученых и великое будущее русской науки, русской культуры. Именно уверенность в наших незаурядных силах и была всегда в основе западничества Л.В. Щербы.

Он тщательно изучал диалектологическую литературу и особенно – многочисленные лингвистические атласы западноевропейских языков: французский и немецкий, итальянский и польский, швейцарский к каталонский. Он делал доклады о них, пристально следил за ходом работ по подготовке русского атласа и был самым суровым судьей, самым взыскательным и придирчивым критиком наших начинаний, наших первых опытов в области лингвистической географии.

Еще в июле 1944 г., во время тяжелой болезни, истощившей его жизненные силы, он руководил работой Диалектологической конференции по северно-русским говорам в Вологде и, верный своему основному лозунгу – везде и всегда учиться и искать новых путей, – провел для собравшихся на конференции опытных русских диалектологов увлекательный семинар по фонетике; записи этих десяти чтений Л.В. Щербы, надеюсь, будут опубликованы.

Не на последнем месте стояли в кругу его интересов задачи разработки русской стилистики. И в этой области Л.В. Щерба был смелым начинателем работ широкого кругозора и дальнего прицела.

В предисловии к первому выпуску «Русской речи», основанного им органа ленинградских языковедов, он писал: «В истории науки о языке за последние 50 лет обращает на себя внимание ее расхождение с филологией и, я бы сказал, с самим языком, понимаемым как выразительное средство… Нельзя не признать, что это имело своим последствием ослабление интересов к языковедению в широких кругах образованного общества: тогда как в начале XIX века вопросы языка могли быть предметом обсуждения на страницах литературных журналов, в настоящее время они почитаются скучными и чересчур специальными» (Русская речь. Вып. 1. Пг., 1923, с. 7–8). И ниже: «[Настоящий сборник] ставит своей задачей исследование русского литературного языка во всем разнообразии его форм, а также в его основных источниках. В связи с этим главный интерес сборника направлен на семантику, словоупотребление, синтаксис, эстетику языка – вообще на все то, что делает наш язык выразителем и властителем наших дум. А поэтому он адресуется не только к лингвистам, но и ко всем тем читателям из широких слоев образованного общества, в которых жива любовь к слову, как к выразительному средству».

Этот первый сборник открывается статьей его редактора «Опыты лингвистического толкования стихотворений. I. «Воспоминание» Пушкина». Тринадцать лет спустя Л.В. Щерба опубликовал анализ стихотворения Лермонтова «Сосна» (в сборнике «Советское языкознание». Т. II. Посвящ. В.Ф. Шишмареву. Л., 1936). Обе эти статьи резко противостоят всей нашей старой литературе по стилистике, кстати сказать, и до сих пор еще бедной и отсталой.

Анализ стихотворений в плане заостренного лингвистического и стилистического истолкования, как осуществил его Л.В. Щерба, остается непревзойденным образцом как по строгости метода, так и по мастерству изложения. К нашему большому сожалению, остались не обработанными и не опубликованными этюды Щербы по стилистике «Медного всадника», «Героя нашего времени», басен Крылова и Лафонтена.

Дальнейшим этапом этих увлечений Л.В. Щербы была пропаганда филологического образования, которой, как уже сказано, он горячо отдавался в последние годы жизни.

Если суждено его идеям найти широкое применение, – это приведет к новому расцвету русской художественной литературы, как и литературы других народов Союза, и тогда мы должны будем помянуть благодарным словом пионера современного неофилологического образования – академика Л.В. Щербу. Вокруг Л.В. Щербы давно сложилась научная школа. В большой и постоянной связи с ним вели свою научную деятельность акад. Б.Я. Владимирцов,акад.А.П. Баранников, В.В. Виноградов, Л.П. Якубинский, И.И. Зарубин,С.К. Боянус,Я.В. Лоя,С.Г. Бархударов,О.И. Никонова,Л.Р. Зиндер, М.И. Матусевич, С.И. Бернштейн, И.П. Сунцова, покойный А.Н. Генко и многие другие.

Чем привлек к себе Лев Владимирович такую плеяду талантливых русских языковедов? Подобно Бодуэну де Куртенэ, он восхищал своих учеников острым критическим анализом обветшалых традиционных догм западной и нашей науки, силой своей творческой мысли, изяществом и законченностью своих построений, изощренностью своего стилистического вкуса и такта.

Критика младограмматических теорий была им начата еще в годы первой заграничной командировки, что и определило недоброжелательное отношение к нему многих немецких ученых, сказывавшееся до последних лет. Зрелым выражением его новых воззрений была книга «Восточнолужицкое наречие», 1915 г. В том же году вслед за этой книгой вышли в печати «Некоторые выводы из моих диалектологических лужицких наблюдений». Здесь в лаконической формулировке даны все важнейшие идеи дальнейших работ Л.В. Щербы. Он остался верен до конца большим открытиям самой творческой и самой революционной поры своей научной деятельности. Едва ли не наиболее характерной для него и и является преемственность идей при постоянных размышлениях, при теоретическом созерцании текущей языковой действительности. Упорно и остро анализирует он всегда текущий языковой опыт своего народа; обостренно ощущает живой и наиболее активный процесс его; умело применяет в этих наблюдениях все новые достижения своей науки, совершенствуя методы наблюдения, анализа, истолкования и обобщения.

В декабре 1944 г., в последние дни свои, между двумя операциями – в больнице, Лев Владимирович написал большую статью «Очередные проблемы языковедения» (54 страницы крупного формата).

В грозе и бурях революции и двух мировых воин нашим поколениям достались тяжкие испытания. Даже «кроты» или «премудрые пискари» не могли прожить эти десятилетия безмятежно и благополучно.

Такой высокий человек, такой целеустремленный, несгибаемый в верности своим принципам борец и искатель – жил беспокойно, напряженно, порой бедственно. Этой полной превратностей и несчастливой жизнью он напоминал нам не раз Рыцаря Печального Образа, в его биографии были и встречи с разбойниками на большой дороге, и схватки с ветряными мельницами. Но он знал и счастье побед, дожил до признания и почета. То ли надо было больше беречь этого хрупкого телом и сильного духом человека, то ли не может быть долговечным такой яркий и неспокойный человек, но мы потеряли его слишком рано…

В первой части изложены его взгляды по общим вопросам: об изучении языка животных, о различии строя языков и обусловленности этого различия, о существующих морфологических классификациях языков, о двуязычии; о понятиях слова, синтагмы, предложения; об изучении языка жестов и речи афатиков, о проблеме понимания.

Вторая часть содержит наблюдения и размышления над современным русским языком и его научной разработкой. Самыми актуальными Л.В. Щерба считает у нас задачи создания русских грамматики и словаря, которые отвечали бы языковой действительности и свободны были бы от всяких традиционных и формалистических предрассудков схоластической школьной грамматики. Он пишет о том, что дети изучают родной язык вопреки школьной грамматике, силою своего здорового языкового чутья и говорят по своей выработанной из опыта грамматике, какой еще не написали, но должны написать лингвисты.

Глава 3. Фонологические идеи Л. В. Щербы и их развитие в современной лингвистике

В области фонологии Щерба известен как один из создателей теории фонемы. Он первый в истории науки проанализировал понятия фонемы как словоразличительной и морфеморазличительной единицы, противопоставленной оттенку (варианту) как единице, не обладающей такой дистинктивной функцией. Такому анализу было посвящено введение к магистерской диссертации Щербы, опубликованной в 1912 г. под названием «Русские гласные в качественном и количественном отношении». В это время на Западе ученые еще не занимались проблематикой фонемы, а Щерба, хотя иногда и в очень сжатом виде, рассматривал все важнейшие аспекты фонологии, которые и до сих пор волнуют исследователей.

Щерба начинает анализ понятия фонемы, показывая, что к понятию отдельного звука говорящие приходят только через фонему благодаря ее связи со смысловыми единицами языка. Проблему членения потока речи он считал важнейшей и труднейшей проблемой фонологии до конца своей жизни. В своих лекциях по общей фонетике, которые он читал в Ленинградском университете во второй половине 30-х годов, Щерба постоянно возвращался к этой мысли. В записях лекций, сделанных одной из ближайших учениц Льва Владимировича — И. П. Сунцовой, — имеются такие строки: «Когда говорят о фонемах, обычно говорят о сравнении фонем друг с другом. Наиболее трудное в вопросе о фонеме то, как мы делим слова на фонемы»; и далее: «Первый вопрос, связанный с фонемой, это вопрос о делимости звуковых рядов на части». В другой лекции мы читаем: «Надо себе представлять, что реально дано нам в языке: речевой поток; звуков речи нет. «Вот» делится на «в», «о», «т», то есть на элементы в результате анализа. Звуки получаются в результате анализа потока». В опубликованном уже после смерти Щербы введении к академической «Грамматике русского языка» он писал: «. . . ничто не отделяет один звук от другого, с ним в речи соседящего... Однако поскольку отдельные звуки речи служат для различения смысла слов... и поскольку отдельные звуки могут иметь самостоятельное значение ... постольку справедливо будет все же сказать, что всякая речь распадается на отдельные звуки или состоит из отдельных звуков... Лингвистическая природа отдельных звуков речи и определяется тем, что каждый из них может что-то значить в данном языке, и термин фонема введен именно с целью подчеркнуть это обстоятельство».

В своей диссертации «Русские гласные...» Щерба остановился и на вопросе о неделимости фонемы. Поводом для этого ему послужили наблюдения за акустическим характером отдельных гласных, в частности гласного «а» из слова ад. Хотя Лев Владимирович пользовался с нашей современной точки зрения примитивными приборами, ему удалось показать, что этот гласный состоит из шести следующих друг за другом и различающихся в акустическом отношении элементов. И тем не менее для русского языка и для его носителей этот гласный представляет собой одну единицу, одну фонему, но только потому, что со смысловой точки зрения подобные звуковые единицы никогда не членятся в русском языке.

Н. С. Трубецкой в «Основах фонологии» (М., 1960) тоже начинает фонологический анализ с вопроса о разложении сложных фонологических единиц на далее неделимые единицы — фонемы (при этом он цитирует соответствующее определение фонемы Щербы).

Однако вследствие того, что в качестве фактора, обусловливающего членение, Трубецкой принимал противопоставление, то есть тот же фактор, который, по его мнению, действует при парадигматической идентификации фонемы, его последователи и не заметили чисто лингвистического характера проблемы сегментации речи и не уделили ей достаточного внимания. Более того, можно сказать, что в фонологии фактически считалось, что сегментация речи задана ее артикуляторно-акустическими характеристиками.

Ставшие широко известными в последние годы результаты электроакустических исследований полностью подтвердили наблюдения Щербы и указали на то, что сегментация на отдельные звуки по физическим или физиологическим признакам невозможна и что членение на фонемы — это результат лингвистического членения. Благодаря этому более чем через полвека после Щербы проблема сегментации стала вызывать неподдельный интерес фонологов. Достаточно сказать, что на 8-м Международном фонетическом конгрессе, состоявшемся в 1971 г. в Монреале, этой проблеме были посвящены не только два доклада, представленные советскими фонологами, но и доклад главного редактора международного журнала «Phonetica» г. Пильха.

Большое значение имела для дальнейшего развития теории фонемы отчетливая формулировка, которая показывала различия между понятиями фонемы и оттенка, основывающегося на чисто функциональном критерии. Она делала упор на тот факт, что единство оттенков одной фонемы обусловлено не их фонетическим сходством, а невозможностью различать слова и формы слов в данном языке. В этой связи хотелось бы отметить, что Щерба, очевидно, понимал, что это не легко будет принять его читателю. Ведь А. И. Томсон, выдающийся русский фонетик начала XX в., утверждал, что разные по характеру «к» потому осознаются как один и тот же согласный, что они более сходны между собой, чем с «т» или любым другим согласным. Поэтому Щерба не ограничивается ставшим впоследствии хрестоматийным примером с двумя «е» в русском и французском языках, а приводит еще семь примеров, которые показывают, что одно и то же звуковое различие может находить в разных языках разное фонологическое значение.

Впоследствии, когда Щерба прочел в «Руководстве к фонологическим описаниям» Трубецкого следующее правило: «Если два акустически или артикуляторно родственные между собой звука какого-нибудь языка никогда не встречаются в одном и том же звуковом окружении, то они являются комбинаторными вариантами одной фонемы», — он подчеркнул слово «родственные» и написал на полях: «плохо!». Сам Щерба был убежден в том, что не акустическое сходство, а чередование в пределах одной морфемы объединяет два звука, находящихся в отношении дополнительной дистрибуции, в одну фонему.

Нужно, кроме того, подчеркнуть, что Щерба считал основной функцией фонемы не различительную способность, а хотя бы потенциальную возможность быть связанной со смыслом. Об этом свидетельствуют следующие обстоятельства: 1) определение фонемы в «Русских гласных...», которое гласит: «Фонемой называется кратчайшее общее фонетическое представление, способное ассоциироваться со смысловыми представлениями и дифференцировать слова»; 2) следующие слова из «Очередных проблем...»: «В языке утилизируются звуки не просто как физические или физиологические явления, а как элементы языка, имеющие или по крайней мере могущие иметь значение»; 3) формулировка, которую мы находим во введении к «Грамматике русского языка»: «Лингвистическая природа отдельных звуков речи и определяется тем, что каждый из них может что-то значить в данном языке, и термин фонема введен именно с целью подчеркнуть это обстоятельство».

Хочется указать на то, что и в нашей лингвистике, не говоря уже о зарубежной, до сих пор не уделяется достаточное внимание плюсам последовательно лингвистической трактовки фонемы, какой она предстает перед нами в теории фонемы Щербы. А вместе с тем она и сейчас является единственной теорией, которая ни при синтагматической, ни при парадигматической идентификации фонемы никогда не отступает от лингвистических критериев.

 Анализируя изменения гласных после мягких согласных, Лев Владимирович останавливается на лингвистической значимости так называемых переходных звуков.

Во-первых, он замечает, что «наше восприятие „мягкости“ согласных перед a, o, u обуславливается главным образом среднеязычным элементом гласного, а при p, k в начале слова исключительно только этим элементом». По существу, речь идет о соотношении фонологически важного признака и его реализации; сейчас нам известно, что вопрос этот и сегодня имеет и теоретическое, и практическое значение.

Во-вторых, он говорит о значимости переходных звуков в процессе фонетической эволюции языков, то есть указывает на потенциальные «слабые точки» звуковой цепи, переосмысление функциональной нагрузки которых может привести к фонемному сдвигу.

В-третьих, он указывает на различные степени изменения общей картины гласного под влиянием переходных участков: обладающий небольшой длительностью u в соседстве с мягким согласным (лют, тюк) не идентичен гласному в соседстве с твердым согласным (пуд), поскольку «язык не успевает принять вполне нужного положения». Более длительные гласные, наоборот, всегда содержат характерный участок, и можно сказать, что эти исследования Л.В. Щербы не позволяют делать умозрительных заключений о «симметричности» (или «пропорциональности») звуковых изменений, давая в пример подробный анализ каждого факта в отдельности.

При описании изменений безударных гласных языковед касается вопроса определения фонемного состава слова. Говоря о том, что в безударной позиции невозможны «o» и «e», а также a после мягкого и «j», он замечает: «Как мне однако кажется, их нет не только в произношении, но и психологически, то есть в намерении». Эти мысли Льва Владимировича, имеющие непосредственное отношение к проблеме соотношения фонемной программы слова и ее реализации, сейчас как никогда актуальны! Здесь же он говорит и о значении морфологических факторов в этой ситуации: «‹…› в коренных морфемах, я думаю, не существует ни неударенного «a» после палатализованных, ни неударенного «o»; однако в окончаниях дело обстоит иначе». Известно, что характеристики морфологически нагруженных частей слова (например, флексий) - актуальный вопрос и для современного языкознания, поскольку именно эти участки звуковой цепи непосредственно выполняют различительную функцию. Это приводит многих исследователей к мысли о том, что фонетические характеристики здесь должны быть иные, чем в фонетически сходных ситуациях, где, однако, нет морфологической нагруженности звука. Л.В. Щерба различает, с одной стороны, звуковую реализацию таких слов, с другой - психологическую интерпретацию их в специальных случаях: в словах сало, дыня, по мнению Льва Владимировича, в медленном произношении реализуются соответственно [o] и [a], тогда как в словах много, знамя - [a] и [e].

Анализ безударных гласных интересен сегодня и с чисто фонетической точки зрения: сначала он говорит о том, что дифференциация слогов по силе - одна из причин большой качественной вариативности гласных, однако, после рассмотрения реальных звуков, мы встречаем не только сомнение в значении интенсивности (силы) для качественных изменений, но и следующее недвусмысленное заявление: «непосредственной причиной качественного изменения наших неударенных гласных является их количественная редукция».

Различая две степени редукции для /а/ (соответственно обозначаемые Л.В. Щербой как [Λ] и [a]), он не выделяет этих степеней для других гласных, однако обращает особенное внимание на безударные [æ] и [у] в словах типа тая, таю и т.д. Говоря об [æ], Лев Владимирович сетует на то, что «гласный этот совершенно не поддается исследованию, так как при попытках его выделить он сейчас же проясняется». Дифтонгоидный характер этого гласного хорошо прослеживается сегодня на динамических спектрограммах, а фонематическая сущность его - предмет современных нам дискуссий.

Кроме качественных изменений, зависящих от редукции, Лев Владимирович упоминает также и о назализации[7] гласных и о возможности их оглушения.

Л.В. Щерба уделяет большое внимание принципам понимания физиологических механизмов речеобразования: включения переходных участков в длительность гласного, разные принципы при определении начала и конца гласного в соседстве с глухими согласными (начало гласного определяется началом голосовых колебаний, конец же - другими признаками), учет разных признаков (ртовые, носовые и голосовые колебания, угол подъема кривой, величина задержки одних колебаний по отношению к другим и т.д.) - все это основывается на понимании тонких структур производства звуков в речевой цепи.

Нельзя не обратить внимание на основной результат измерений длительности гласных, а именно, на установление факта регулярных различий между ударными и безударными; «ударенные гласные в среднем в 1.5 раза больше неударенных». Констатируя этот факт, Л.В. Щерба не ставит, однако, под вопрос динамический характер русского словесного ударения, считая длительность лишь сопутствующим его признаком. Сегодня оценка этих признаков несколько иная: из многочисленных экспериментально-фонетических данных видно, что длительность гласного в большей степени связана с его ударностью (безударностью), чем сила; это подтверждается и объективными характеристиками, и восприятием, а также практикой синтеза речеподобных сигналов и автоматического распознавания речи. Заметим, что языковед пришел (в более поздних своих работах) к интересным выводам относительно сложной природы русского словесного ударения, в реализации которого большую роль играют не только длительность и особое качество гласного, но и характер начала ударного гласного (что может быть сегодня соотнесено с характеристиками слоговых контрастов в ударных слогах).

Тонкий анализ реальных характеристик звучащей речи позволяет лингвисту продемонстрировать целый ряд сложных явлений. Так, оказывается, что хотя «длительность дифтонгов ‹…› во всех положениях значительно превышает длительность простых гласных», это относится не ко всем сочетаниям гласных с j: ыj очень мало отличается по длительности от ы, что касается ij, то «в обыкновенном произношении синий и сини (от существительного синь) не отличается». Таким образом, фонетическая реализация одной и той же фонемной модели (гласный + j) зависит от характеристик этого гласного, и здесь, в этой нерегулярности фонетических реализации, мы можем видеть потенциальное ядро фонетических изменений, не обусловленных функциональными характеристиками звуков, но провоцируемых их материальными свойствами: закрытый характер гласных /i/ и /ы/, с одной стороны, и близость артикуляционных свойств этих гласных со свойствами /j/, приводят к своеобразному упрощению звуковой последовательности, так что бифонемность [ij], [ыj] выводится нами не из собственных фонетических характеристик сочетаний, а из знания грамматической функции их.

Необходимо обратить внимание на то, что многие из вопросов, казавшихся Л.В. Щербе важными и требующими детального анализа, возникли перед ним именно потому, что он рассматривал фонетическую форму в неразрывной связи с языковой функцией звуков. Последовавшие десятилетия показали, что пренебрежение фонетической формой во имя строгой «функциональности» лингвистического исследования приводит к печальным последствиям: в этих случаях лингвист либо вовсе отказывается обращаться к звуковой субстанции, считая ее необязательной формой реализации языка, либо каждому функциональному явлению гипотетически приписывает обязательную фонетическую форму. И то, и другое, мешает такому лингвисту понять, насколько необходим анализ звуковых характеристик языка; щербовский подход, как показывают десятилетия, прошедшие со времени выхода его книги, оказывается единственно приемлемым в тех случаях, когда целью лингвистического исследования становится не еще одна очередная красивая схема, а реальное применение наших знаний о языке. Известно, что так называемые прикладные аспекты любой теоретической науки предполагают адекватность теоретической модели тому объекту, который исследуется. В случае фонологического описания щербовский подход к звуковым характеристикам оказывается наиболее продуктивным и практически - в решении проблем обучения и реабилитации речи и слуха, проблем автоматического распознавания речи и построения функциональной модели общения при помощи звучащей речи.

Заканчивая рассмотрение основных фонологических идей Л. В. Щербы, хочется вспомнить и то немногое, что можно найти у него относительно диахронической фонологии. В «Русских гласных...» им было высказано такое положение: «Вообще говоря, фонетическая история языка, в известной части, сводится, с одной стороны, к исчезновению из сознания некоторых фонетических различий, к исчезновению одних фонем, а с другой стороны, к осознаванию некоторых оттенков, к появлению других новых фонем»

Интересно отметить и то, что в статье «К личным окончаниям в латинском и других италийских диалектах» Щерба отвергает фонетический путь развития и отдает предпочтение морфологическому, о чем подробно писал В. В. Виноградов.

Глава 4. Синтаксический анализ научных текстов Л.В. Щербы. Экспрессивный синтаксис Л.В. Щербы.

Вопрос об отношении между интонацией и синтаксисом является традиционным в лингвистике, и одним из первых ученых, сформулировавшим ряд концептуальных положений в области синтаксической фонетики, является Л.В. Щерба. Взгляды Л.В. Щербы не приобрели такой широкой известности, как, например, “закон замены” А.М. Пешковского. И все же сравнительно немногочисленные высказывания Щербы в этой области лингвистики сыграли важную роль в выработке основополагающих положений, правоту которых подтверждает весь ход развития современного языкознания. К таким положениям относится роль интонации как одного из важнейших средств выражения грамматических и, в частности, синтаксических отношений. Л.В. Щерба характеризует грамматику как репертуар средств, которые по принятым правилам выражают отношения между самостоятельными предметами мысли, и, наряду со звуковыми чередованиями, формами слов, порядком слов, он называет ритмику и интонацию специальными грамматическим средством. В статье “Интонация” Л.В. Щерба пишет: “Различные типы интонации предложения (фразовая интонация) выражают различные общие элементы данного высказывания: вопрос, утверждение, просьбу, приказание, иронию, задушевность и многое другое”.

Оставляя открытым “список интонаций”, Л.В. Щерба предостерегает нас от поисков непосредственной связи между синтаксической структурой и выражающей ее интонационной формой. Щерба называет интонацию грамматическим выразительным средством, однако он не сужает ее до средства выражения конкретных грамматических значений (категорий): “ритмика и мелодика речи выражают членение потока нашей мысли, а иногда ту или иную связь отдельных ее моментов, и, наконец, некоторые смысловые оттенки...”. Интонация не только не дублирует средства выражения синтаксических отношений, она обладает целым рядом особых специфически интонационных категорий, образуя автономный знаковый уровень. Принципиальное различие между синтаксисом и интонацией подтверждается их возможным несоответствием в пределах одного высказывания. При несовпадении грамматического строения и просодического оформления функциональную роль сохраняет за собой интонация, так как она выражает коммуникативное намерение говорящего. Существует определенная свобода выбора говорящим типа интонации при данном лексико-грамматическом составе высказывания (Светозарова, 1982). Несовпадение интонационного и грамматического признаков выражается и в том, что они могут по-разному членить речевой поток.

Наконец, отношения между интонационной и синтаксической структурами усложнены тем, что они регулируются одним источником - смысловой структурой высказывания. В.Б. Касевич отмечает, что “повествовательность, вопросительность, побудительность - в основе своей семантические категории... Именно они определяют выбор интонем, характеризующих высказывание по его коммуникативному типу. Вместе с тем другая часть интонем определенно соответствует поверхностному синтаксису: для синтаксически однородных структур типично одинаковое интонационное оформление, несмотря на их возможную семантическую разнородность”. Таким образом, описание интонационной системы языка можно строить двояко:

1) исходя из противопоставленных интонационных типов, т.е. интонационных моделей, с указанием случаев их применения,

2) исходя из типа фразы - синтаксической конструкции и семантики, с указанием надлежащей интонации. Для практических целей обучения иностранному произношению несомненно удобнее исходить из синтаксиса.

В последние десятилетия в русском языкознании по поводу пересмотра содержания элементарного курса русской грамматики всплыл очень старый вопрос о так называемых "частях речи". В грамматиках и словарях большинства старых, установившихся языков существует традиционная, тоже установившаяся номенклатура, которая в общем удовлетворяет практическим потребностям, и потому мало кому приходит в голову разыскивать основания этой номенклатуры и проверять ее последовательность. В сочинениях по общему языкознанию к вопросу обыкновенно подходят с точки зрения происхождения категорий "частей речи" вообще и лишь иногда — с точки зрения разных способов их выражения в разных языках, и мало говорится о том, что сами категории могут значительно разниться от языка к языку, если подходить к каждому из них как к совершенно автономному явлению, а не рассматривать его сквозь призму других языков.

Поэтому, может быть, не бесполезно было бы предпринять полный пересмотр вопроса применительно к каждому отдельному языку в определенный момент его истории. Не претендуя на абсолютную оригинальность, я попробую это сделать по отношению к современному живому русскому языку образованных кругов общества. Прежде чем перейти, однако, к русскому языку, я позволю себе остановиться на некоторых общих соображениях.

Хотя, подводя отдельные слова под ту или иную категорию ("часть речи"), мы и получаем своего рода классификацию слов, однако самое различение "частей речи" едва ли можно считать результатом "научной" классификации слов. Ведь всякая классификация подразумевает некоторый субъективизм классификатора, в частности до некоторой степени произвольно выбранный principium divisionis. Таких principia divisionis в данном случае можно было бы выбрать очень много, и соответственно этому, если задаться целью "классифицировать" слова, можно бы устроить много классификаций слов, более или менее остроумных, более или менее удачных. Например, можно разделить все слова на слова, вызывающие приятные эмоции, и слова безразличные; или на основные и производные, а первые — на слова одинокие, не имеющие родственных связей, и на слова, их имеющие, и т. п. Эту множественность возможных классификаций справедливо отметил Н.Н. Дурново в своей статье "Что такое синтаксис" в № 4 "Родного языка в школе", 1923 г. (см. его примечание на стр. 66 и 67). Д. Н. Ушаков в своем отличном учебнике по языковедению прямо учит, что возможны две классификации слов — по значению и по формам.

Однако в вопросе о "частях речи" исследователю вовсе не приходится классифицировать слова по каким-либо ученым и очень умным, по предвзятым принципам, а он должен разыскивать, какая классификация особенно настойчиво навязывается самой языковой системой, или точнее, — ибо дело вовсе не в "классификации", — под какую общую категорию подводится то или иное лексическое значение в каждом отдельном случае, или еще иначе, какие общие категории различаются в данной языковой системе.

 Само собой разумеется, что должны быть какие-либо внешние выразители этих категорий. Если их нет, то нет в данной языковой системе и самих категорий. Или если они и есть благодаря подлинно существующим семантическим ассоциациям, то они являются лишь потенциальными, но не активными, как например категория "цвета" в русском языке.

 Внешние выразители категорий могут быть самые разнообразные: "изменяемость" слов разных типов, префиксы, суффиксы, окончания, фразовое ударение, интонация, порядок слов, особые вспомогательные слова, синтаксическая связь и т. д., и т. д.

Изменяемость по падежам является признаком существительных и прилагательных в русском языке, однако в латинском и глагол может склоняться (ср. gerundium). Изменяемость по лицам в очень многих языках служит признаком глагола; однако есть языки, где и имена могут спрягаться, т. е. изменяться по лицам (см.: А. Руднев. Хорибурятский говор, вып. 1. [СПб.-Пгр., 1913–1914], стр. XXXVIII). Отсюда следует, между прочим, что мнение, будто категория лица является исключительно глагольным признаком, основано на предрассудке.

Самая изменяемость глагола по лицам может быть выражена окончаниями, как в латинском: am-o, am-as, am-at, или особыми префиксами, как во французском: j'aime, tu aime, il aime (ср. местоимения: moi, toi, lui), или в русском: я любил, ты любил, он любил (полный параллелизм этих форм с формами praesentis: я люблю, ты любишь, он любит, одинаковость синтаксических связей, отсутствие таких форм, как любилый и т. д. — все это обусловливает восприятие всех этих форм как форм одного и того же слова — глагола любить).

Член европейских языков — является основным признаком существительного: нем. handeln — 'действовать', das Handeln — 'действование'.

Во фразе Когда вы приехали? ударение на когда определяет его как наречие, а отсутствие ударения во фразе Когда вы приехали, было еще светло определяет его как союз.

По интонации отличаем мы "определение" от "сказуемого": рана пустяковая (в ответ на вопрос: Да что у него?) [и] рана — пустяковая.

Во французском les savants sourds — 'глухие ученые' (les sourds savants — 'ученые глухие'; пример взят из: V e n d r y e s. Le langage. [Paris, 1921] существительное от прилагательного отличается лишь порядком слов, как, впрочем, и в русском (только в русском порядок иной, чем во французском).

Повелительное наклонение 3-го лица в русском выражается особым словом пусть: пусть придет или придут.

Если я напишу: она его... рукой, то всякий расшифрует точки как глагол.

Признаки, выразители категорий, могут быть положительными и отрицательными: так, "неизменяемость" слова как противоположение "изменяемости" также может быть выразителем категории, например наречия.

Противополагая форму, знак — содержанию, значению, я позволяю себе называть все эти внешние выразители категорий формальными признаками этих последних, ибо не вижу никакой пользы в выделении, среди прочих признаков, формальных морфем в особую группу.

4. Существование всякой грамматической категории обусловливается тесной, неразрывной связью ее смысла и всех формальных признаков, так как неизвестно, значат ли они что-либо, а следовательно — существуют ли они как таковые, и существует ли сама категория.

Андрей Павлович в своей статье "Между Сциллой и Харибдой" (см. № 1 "Родного языка в школе", 1923, стр. 12) дает следующие категории слов русского языка: 1) золото, щипцы, пять;2) стол, рыба; 3) сделан, вел, известен; 4) красный; 5) ходит. Совершенно очевидно, что эти категории не имеют значения, а потому в языке и не существуют, хотя придуманы вполне добросовестно с логической точки зрения.

5. Категории могут иметь по нескольку формальных признаков, из которых некоторые в отдельных случаях могут и отсутствовать. Категория существительных выражается своей специфической изменяемостью и своими синтаксическими связями. Какаду не склоняется, но сочетания мой какаду, какаду моего брата, какаду сидит в клетке достаточно характеризуют какаду как существительное. Больше того, если в языковой системе какая-либо категория нашла себе полное выражение, то уже один смысл заставляет нас подводить то или другое слово под данную категорию: если мы знаем, что какаду — название птицы, мы не ищем формальных признаков для того, чтобы узнать в этом слове существительное.

6. Яркость отдельных категорий не одинакова, что зависит, конечно, в первую голову от яркости и определенности, а отчасти и количества формальных признаков. яркость же и формальной и смысловой стороны категории зависит от соотносительности как формальных элементов, так и смысла, так как контрасты сосредоточивают на себе наше внимание: белый, белизна, бело, белеть очень хорошо выделяют категории прилагательного, существительного, наречия и глагола.

7. Раз формальные признаки не ограничиваются одними морфологическими, то становится ясным, что материально одно и то же слово может фигурировать в разных категориях: так, кругом может быть или наречием, или предлогом (см. ниже).

8. Если в вопросе о частях речи мы имеем дело не с классификацией слов, то может случиться, что одно и то же слово окажется одновременно подводимым под разные категории. Таковы причастия, где мы видим сосуществование категорий глагола и прилагательного; таковы знаменательные связки, где уживаются в одном слове и связка и глагол (о чем см. ниже).

9. Поскольку опять-таки мы имеем дело не с классификацией, нечего опасаться, что некоторые слова никуда не подойдут, — значит, они действительно не подводятся нами ни под какую категорию. Таковы, например, так называемые вводные слова, которые едва ли составляют какую-либо ясную категорию, между прочим именно из-за отсутствия соотносительности. Разные усилительные слова вроде даже, ведь, и (="даже"), слова отчасти союзного характера вроде итак, значит и т. п. тоже никуда не подводятся нами и остаются в стороне. Наконец, никуда не подводятся такие словечки, как да, нет.

10. Имея в виду главным образом живую русскую речь, я принципиально не чувствовал себя обязанным подбирать литературные примеры. Но, конечно, мои примеры могут и должны быть критикуемы с точки зрения их приемлемости для говорящих на "литературном" русском языке.

                                        Заключение

Основываясь на таких источниках, как статья Л. Р. Зиндера и М. И. Матусевича «Л. В. Щерба. Основные вехи его жизни и научного творчества», статья Л. Р. Зиндера и А. В. Бондарко «О работе Л. В. Щербы «Русские гласные в качественном и количественном отношении», образовательные порталы Wikipedia.ru и Academic.ru, «Избранные работы по русскому языку» Л. В. Щербы, «Языковая система и речевая деятельность» Л. В. Щербы, можно сделать следующие выводы.

Во-первых, в области фонологии Л. В. Щерба, по его словам, отправлялся от взглядов Бодуэна де Куртенэ, высказанных им в связи с теорией чередований, но при этом столь значительно развил и дополнил идеи своего учителя, что фактически создал свою последовательную фонологическую теорию, которую он изложил в магистерской диссертации «Русские гласные в качественном и количественном отношении» 1912 г.

Во-вторых, в согласии со взглядами Бодуэна де Куртенэ Л. В. Щерба говорит о фонемах как «звуковых представлениях речи», которые возникают под влиянием акустических и физиологических процессов, и при этом обращает внимание на то, что «мы всегда должны обращаться к сознанию говорящего на данном языке индивида, раз мы желаем узнать, какие различия он употребляет для целей языкового общения, и другого источника, кроме его сознания, у нас вовсе не имеется, – поэтому-то для лингвиста так драгоценны все хотя бы самые наивные заявления и наблюдения туземцев – они в большинстве случаев, при надлежащей их интерпретации, имеют гораздо больше цены, чем наблюдения ученых исследователей, принадлежащих к другой языковой группе». Здесь уже заложена идея столь широко применяемых теперь экспериментов, в которых исследуется восприятие тех или иных звуковых различий носителями языка (так наз. аудиторские эксперименты), здесь содержатся мысли о важности фонемных различий для различения смыслов и о зависимости восприятия разных фонем от звуковой системы родного языка слушающего (в дальнейшем эту зависимость стали описывать как фонологическое сито).

В-третьих, описание фонетических характеристик русских гласных, с учетом установленных автором аллофонов, делалось Щербой на основании результатов разнообразных опытов, с применением существовавших в то время инструментальных методик.

В-четвертых, благодаря Л.В. Щербе понятие фонемы стало известно западноевропейским лингвистам.

В-пятых, В России возникли две фонологические школы. Одна из них, создавшаяся в Ленинграде (Ленинградская, или Щербовская школа), где работали Л.В. Щерба и его ближайшие ученики Л.Р. Зиндер и М.И. Матусевич (а теперь и следующие поколения лингвистов – Л.В. Бондарко, В.Б. Касевич, Л.А. Вербицкая, М.В. Гордина, Н.Д. Светозарова и др.), развивает идеи своего основателя, рассматривает фонему как автономную звуковую единицу, определяемую по ее противопоставленности другим подобным единицам, независимо от принадлежности к той или иной морфеме. Другая, Московская фонологическая школа, к которой принадлежали Р.И. Аванесов, П.С. Кузнецов, М.В. Панов, А.А. Реформатский, дело которых продолжают их ученики, опирается на те высказывания Бодуэна, согласно которым фонема определяется как элемент морфемы, и все позиционно чередующиеся в морфеме звуки являются представителями одной и той же звуковой единицы.

В-шестых, благодаря трудам Бодуэна де Куртенэ и главным образом Л.В. Щербы завершился дофонологический период в изучении звуковой стороны языка и с первых десятилетий XX в. начался новый этап фонетических исследований.

Заветы Л.В. Щербы нам дороги и долго еще будут вдохновлять нас. Идеи его будут жить и станут достоянием многих-многих – и даже тех, кто никогда не услышит и не узнает имени Щербы. И эти строки не пустые слова действительно, Лев Владимирович великий человек. Никто не сделал столько для русского языка, сколько сделал российский и советский языковед, академик АН СССР – Лев Владимирович Щерба.

    Список использованной литературы

 1)  Л.Р. Зиндер и А.В. Бондарко «О работе Л.В. Щербы "Русские гласные в качественном и количественном отношении".М., 1983. Записки лингвиста: блог Дениса Хворостина.

2)  Л. Р. Зиндер и М. И. Матусевич «Л. В. Щерба. Основные вехи его жизни и научного творчества». Архив Петербургской русистики. http://www.ruthenia.ru/apr/textes/sherba/bio.htm

3)  Л. В. Щерба «Избранные работы по русскому языку». М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства Просвещения РСФСР, 1957.

4)  Л. В. Щерба «Языковая система и речевая деятельность». М.: Едиториал УРСС, 2004.

5)  Academic.ru

6)  Wikipedia.ru