Добавить материал и получить бесплатное свидетельство о публикации в СМИ
Эл. №ФС77-60625 от 20.01.2015
Свидетельство о публикации

Автоматическая выдача свидетельства о публикации в официальном СМИ сразу после добавления материала на сайт - Бесплатно

Добавить свой материал

За каждый опубликованный материал Вы получите бесплатное свидетельство о публикации от проекта «Инфоурок»

(Свидетельство о регистрации СМИ: Эл №ФС77-60625 от 20.01.2015)

Инфоурок / История / Презентации / Жизненный подвиг учителя и директора Клавдии Ивановны Кораблевой
ВНИМАНИЮ ВСЕХ УЧИТЕЛЕЙ: согласно Федеральному закону № 313-ФЗ все педагоги должны пройти обучение навыкам оказания первой помощи.

Дистанционный курс "Оказание первой помощи детям и взрослым" от проекта "Инфоурок" даёт Вам возможность привести свои знания в соответствие с требованиями закона и получить удостоверение о повышении квалификации установленного образца (180 часов). Начало обучения новой группы: 28 июня.

Подать заявку на курс
  • История

Жизненный подвиг учителя и директора Клавдии Ивановны Кораблевой

библиотека
материалов


К 83 годовщине со дня рождения Юлиа́на Семёновича Семёнова (настоящая фамилия Ля́ндрес), писателя, сценариста, журналиста, поэта, основателя журнала «Детектив и политика» и газеты «Совершенно секретно» (1989), пионера жанра «журналистские расследования» в советской периодике.



hello_html_m68b85dc2.png



Дом-музей Юлиана Семенова в поселке Олива, Крым.

В этом доме были написаны такие знаменитые романы, как «Приказано выжить», «ТАСС уполномочен заявить», «Аукцион», «Экспансия», «Горение», «Ненаписанные романы», «Тайна Кутузовского проспекта», «Версии», «Лицом к лицу».

13 лет назад в этом доие младшая дочь писателя Ольга Юлиановна открыла музей, посвященный творчеству ее отца.

Как бы он ни был занят писатель, как не подгоняли его сроки сдачи романа или сценария, стоило дочери подойти с вопросом или просьбой, он забывал обо всём. Что любопытно, лет до двух – трёх дети его не интересовали. Всех младенцев, своих детей и внуков он называл макаками, говорил: «Младенчество для матери, детство для отца». На вопрос: «Что там делает Олечка?» Отвечал: «Писиит и какает, что ей ещё делать!»

С трёх лет всё кардинально менялось. Отец становился другом, собеседником. Юлиан Семёнович был великолепным педагогом, видел в ребёнке личность, относился к ребёнку как ко взрослому, с уважением и интересом. Он не навязывал свою волю, говорил с детьми как с равными. Через всю жизнь Юлиан Семенов пронес сумасшедшую любовь к дочерям. Иногда из-за этой любви, в сочетании с его богатой фантазией, происходили казусы. Самый смешной приключился в Мухалатке. Напротив Семеновых жил все лето с семьей профессор Сегалов — хирург из Симферополя. Его сын — Миша, студент медицинского факультета, безнадежно влюбился в Дарью и решил задобрить сестру Ольгу, чтобы в дальнейшем получить союзника.

Ольга, — непринужденно сказал он раз, — после обеда мы идем с друзьями в заброшенный парк Гамалею, ты знаешь, это в трех километрах, хочешь с нами?

Очень! Только спрошу у папы.

Писатель сидел в кабинете в клубах густого сигаретного дыма и печатал на машинке.

Пася, можно мне в парк с Сегаловым?! — прокричала Оля с порога в смог.

Да-да, — ответил папа, поглощенный работой и, как позднее выяснилось, не расслышал вопроса.

Обойдя парк и прослушав Мишину лекцию о его истории, вся компания решила отдохнуть у костра и зачарованно глядела на красно-голубые язычки пламени, лизавшие сухие ветки можжевельника. В горах темнеет рано — в семь вечера затушили костер и потихоньку пошли в сумерках домой. Вдалеке послышались крики и топот солдатских сапог. «Что это за шум?» — встревожились Мишины друзья. «Учения, — авторитетно пояснил он, — загоняли солдатиков». Над лесом пролетел вертолет и, перекрывая его рев, раздался на весь лес зычный голос: «Оленька-а-а! Миша-а-а! Ребята-а-а!». Залаял Рыжий.

В сгустившейся темноте Оля разглядела быстро приближавшегося к ней папу с ружьем наперевес, Рыжим на поводке и еле поспевающую за ними Лелю. «Да вот же они, Юлиан Семенович, целые, живые!» — закричала она, первой нас разглядев.

«Где же вы были?! — сердито басил отец. — Я всех военных поставил на ноги, авиацию задействовал, вас ищут солдаты, я так за вас волновался!». Миша с ошарашенной компанией переглядывались: часы показывали начало девятого... Оказывается, полностью поглощенный работой писатель толком вопроса дочери не расслышал, а когда оторвался от машинки и обнаружил «исчезновение» дочери, страшно испугался. Года за два до этого из крымской колонии сбежали двое опасных преступника и долгое время скрывались в местных лесах. Потом их благополучно поймали, но этот инцидент хорошо помнили в Мухалатке. Сразу заработало богатое писательское воображение: «Новый бандитский побег, вся компания в заложниках... Финки, угрозы, кровь! О, ужас, дочь в опасности! Может быть, уже убита». Тут и последовала «массовая мобилизация».

Дочери берегут память об отце. Ольга Юлиановна, журналистка и писательница, поддерживает созданный ею в 2001 году музей отца, планирует расширить экспозицию за счет второго этажа, рядом с музеем строит дом для своей семьи на время летнего отдыха.

Войдя в музей, мы остановили внимание на камине в кабинете — высокий, выложенный бело-синими изразцами, и вид из окна: кипарисы, море и цепь гор. На небольшом, очень крутом участке за домом сделано пять бетонных террас, новый хозяин посадил на них яблони, черешни и персики, а в маленьком дворике перед домом — две пальмы, кипарис, вьющийся виноград и розы. Все это немедленно принялось, зазеленело, закустилось и заблагоухало, и казалось, что небольшой домик, завитый виноградом, стоял здесь с незапамятных времен. В Мухалатке писатель был абсолютно счастлив. Нисколько не переживая из-за неказистости дома, он его моментально обжил, на стенах развесил фотографии Хема, Кармена, Шаляпина, Шпеера, барона Фальц Фейна, хвалебные письма Сименона, Хаммера, Джона Стейнбека и Юрия Бондарева в рамочках, картины Дарьи, расписные тарелки, шпаги, пистолеты и ножи. На камине расставил любимые сувениры: обломок американского самолета из Вьетнама, бумеранг из Австралии, копье аборигенов с отравленным наконечником, огромный рог с инкрустацией и деревянную фигурку монаха в плаще, горестно облокотившегося на посох. Установил по всему дому полки с книгами. Все бережно сохранено в экспозиции. Показ экспонатов сопровождал рассказ хранителя музея Андрея, лично знавшего писателя.

Юлиан Семенович любил своих читателей. Еще до переезда в Мухалатку писатель провел очередную читательскую встречу в кинотеатре “Сатурн” в декабре 1982 года, собралось более тысячи зрителей. Он появился на сцене легко и стремительно. Контакт с залом возник мгновенно. Ни один вопрос не остался без ответа. Любимой формой общения оставался диалог. Зрители даже не подозревали, что перед ними стоит человек с температурой 39о, простуженный, буквально за несколько минут до встречи поднявшийся с постели. Когда организаторы встречи пришли к нему в Дом творчества и увидели, в каком он состоянии, стали уговаривать перенести ее на другое время. Он решительно сказал: “Ни за что! Ведь там же собрались люди!”. Помимо писательского таланта он еще обладал огромным даром любви и уважения к людям, какого бы звания и положения они ни были...

Ольга Юлиановна рассказала, что отец проводил в Крыму больше времени, чем в Москве, и встал вопрос о приобретении там жилья. Ни один человек в Союзе не имел права покупать собственность в союзной республике. Живешь в РСФСР, значит, дом в Крыму купить не можешь. А уж если купил, то изволь отдать государству московскую квартиру и прописаться на Украине. Юлиан Семенович же, мечтая о даче под Ялтой, совсем не хотел терять жилье в Москве. В конечном итоге он стал первым человеком, добившимся двойной прописки. Началась эпопея с покупкой дома в Мухалатке.

Оформлять покупку дома в Мухалатке Юлиан Семенов отправился вместе с другом в то время отдыхающим в Ялте актером Львом Дуровым.

Продавец руин, по лицу давно и сильно пьющий мужчина, просто счастлив был избавиться от своей недвижимости. Он с радостью подписывает бумаги, а подошедшие представители местной власти тоже ставят свои подписи. При этом последние говорят: “Только, товарищ Семенов, вы знаете... Вы должны придерживаться параметров вот этого... вот этих... этой руины. Вы не имеете права расширяться он без паузы, твердо так: “Хорошо. Пойдем вверх!”. Не знаю, во сколько этажей он выстроил дом в Мухалатке, но главное — вверх, а не вширь. По закону, а не по беспределу. На обратном пути в гостиницу мы встретили на шоссе понурую группу киношников, снимавших какой-то фильм с участием Андрея Миронова. Стоп! Юлиан выскакивает из машины и залихватски командует: “Вперед! Танки вперед! Кавалерия вперед! Ура! И потом все в корзину!” Киногруппа опешила, оживилась, а Юлиан тут же прыгнул в машину и сказал: “Поехали!”. Я только в зеркальце разглядел в недоумении расставленные руки Андрея Миронова. Когда приехали в “Ялту”, в огромном портфеле нашего коллеги по экспедиции оказались не бумаги, а много вкусного и веселящего».

Извивающаяся среди дубов, лавров и кипарисов узкая горная дорога, крошечные покосившиеся домики, крик петухов на рассвете, притворно сердитый лай собачонок и молчаливые старухи в стоптанных кроссовках на босых, коричневых от загара ногах, копошащиеся на огородах, — вот она, деревня Мухалатка, называемая еще Олива.

Хранитель музея рассказал, что дом не мог превышать по размеру крохотную, еле заметную в зарослях лопухов и малины руину — 22 квадратных метра. Негусто, если учесть, что Юлиан Семенов мечтал о столовой, кабинете и трех спальнях! Но самое печальное выяснилось позднее: вверх идти тоже было нельзя! Жили-то, как он горько шутил, в «Нельзянии». Покупатель почесал в затылке, вспомнил свое любимое: «Что не запрещено, то разрешено» — и нашел таки выход из критического положения, прибегнув к магическому термину «нежилое помещение». Так на плане первого этажа будущего дома возникли одна жилая комната в 22 метра и две маленькие мастерские (на самом деле кухня, столовая и кабинет), а низенький второй этаж с тремя небольшими комнатками прошел, как книгохранилище. Сейчас - то туристы, заходящие в дом, умиляются: «Батюшки, такой был знаменитый писатель, а как скромно жил!». Но тогда это было невиданной роскошью! И как же эмоционально объяснял Юлиан Семенов строгим товарищам из бесконечных комиссий, бюро и управлений, что без мастерской и книгохранилищ писателю «никак нельзя», и как же радовался, когда те, многозначительно помычав, поставили желанные закорючки в нужных бумагах и планах и благополучно отбыли со стопками «мгновений»!

Дом построили на века, но глупо и бездарно. Кирпичные стены оказались толщиной в метр, окно в кухне-столовой — крохотным, вагонка на потолке была прибита огромным количеством гвоздей — десятки блестящих шляпок сияли по центру каждой доски, печка не грела, потолок в «книгохранилище» оказался так низок, что, входя, гости чуть не стукались об него головами

Посетив Музей мы побывали в гостях у писателя Юлиана Семенова в 80-ые годы прошлого столетия, увидили его глазами поэта.

...В Крыму писатель старался вести правильный образ жизни: избегал компаний, мало ел, не курил. Без сигарет он продержался два года, что было для него — заядлого курильщика — настоящим подвигом. А бросил он курить вот почему. Раз в Германии, в Лиссеме, ночью, он очень отчетливо услышал во сне суровый мужской голос: «Дурак, брось курить, детей сиротами оставишь!». Проснулся в холодном поту, решил, что услышанное — совет свыше, и наутро о сигаретах забыл. Продолжал бегать трусцой,

Хозяин проводил в Мухалатке часть весны, лето и осень. Дочери Оля и Даша приезжали на летние каникулы. Отец встречал их, сияющий, загоревший, в шортах и шлепанцах на перроне в Симферополе, усаживал в свою длинную желтую «Вольво» (когда та одряхлела, поменял на оранжевый «жигуленок») и вез по восхитительно солнечной трассе, мимо беззаботно зеленевших виноградников, не догадывавшихся о грозящей им вырубке — начиналась борьба с алкоголизмом. В дверях дома встречала Леля, в переднике, крепко целовала, обдав перегаром. Радостно скакал коньком-горбунком Рыжий. Этого толстого щенка с большими лапами — помесь волка и овчарки — подарили писателю пограничники. Трогательный комочек быстро превратился в огромного пса. Когда видишь собственными глазами обстановку, в которой работал писатель и знакомишься с книгой воспоминаний Ольги Юлиановны об отце, не трудно представить распорядок работы Юлиана Семеновмча. День в Мухалатке начинался рано. Писатель вставал в шесть часов утра, гулял в горах с Рыжим и садился за письменный стол. Когда жил один, к морю не спускался, но ради дочерей брал пишущую машинку, кипу чистых листов и ехал в Форос. Разумеется, у писателя был пропуск на пляж партийных работников, но он предпочитал сидеть на лодочной станции, за белым пластиковым столом, под большим зонтиком, специально для него установленным местными ребятами. Там было так тихо, что слышимо перекатывалась галька в маленьких шипучих волнах и поскрипывали сосны, чуть покачиваясь на теплом ветру. Наработавшись, Ю. Семенов вставал, заходил по колено в море, с брызгами нырял и долго плыл под водой, а вынырнув, шумно, как морж, отфыркивался.



Закончив очередную вещь, хозяин устраивал отдых: приезжали крымские друзья — директор гостиницы «Ялта» Владимир Михно, директор карьера Василий Шайдук (он сыграл роль директора завода в «Противостоянии»), Георгий Авраамов — директор образцового винодельческого совхоза — делал такое вино, что западные виноделы приезжали перенимать передовой опыт. Раз заскочила Алла Пугачева и спела на два голоса с Лелей любимую папину песню «Летят утки и два гуся». Гостивший тогда барон (неисправимый дамский угодник) косился на молоденькую Аллу Борисовну и горестно вздыхал — рядом очень некстати сидел ее муж Болдин. По утрам Эдуард Александрович загорал за домом на террасе, под персиковым деревом, довольно приговаривая: «Это место — рай небесный», после обеда уезжал осматривать крымские достопримечательности — Юлиан Семенов постарался загладить хамство советских чиновников, не пригласивших барона на перезахоронение Федора Шаляпина. Сам Юлиан Семенович к такому отношению привык, его власти «отшвыривали» не раз, а Эдуарду Александровичу сие было в новинку.

13.06.1985 года.

Генеральному директору Крымского «Интуриста» тов. Михно В. В.

ГАРАНТИЙНОЕ ПИСЬМО

«Настоящим гарантирую оплату экскурсионных поездок по Крыму барона Эдуарда фон Фальц-Фейна, который был гостем Госкоминтуриста в Москве и Ленинграде, а здесь, в Ялте, является моим гостем.

Его благодарная работа по возвращению культурных ценностей, принадлежащих нашей Родине, его финансирование исследовательских работ по изысканию мест укрытия наших ценностей легли в основу моей книги “Лицом к лицу”. На добро надо отвечать добром: именно поэтому я и беру на себя его содержание в Крыму.

С глубоким уважением, Юлиан Семенов».

В свободное время Юлиан Семенович с удовольствием принимал участие в жизни деревни, выступал судьей в спорах между жителями, всех мирил и проводил политинформацию для молодежи.

Кумиром Юлиана Семенова в литературе был Эрнст Хемингуэй. Эрнст Хемингуэй решил стать писателем, вернувшись с греко-турецкой войны. Боль должна была трансформироваться в литературу, иначе бы сердце не выдержало. Юлиан Семенов изменился после возвращения отца из тюрьмы – писал стихи, стал дымить как паровоз, фанатично увлекся историей.

Эрнста Хэмингуэя Ю. Семёнов открыл летом 1954 года в маленьком курортном посёлке Архипо-Осиповка, где они отдыхали институтской компанией.

Герой повествования преклонялся перед четырьмя писателями: искромётно-радостным А.С. Пушкиным, щедрым на точные предсказания Стендалем, А. Толстым из-за «Гиперболоида инженера Гарина» и Хемингуэем, писавшем мучительно честно. Юлиан Семёнович знал наизусть и цитировал его произведения, смаковал каждую фразу. Ему нравилась свобода, с которой писал Хемингуэй и ощущение радости, которое пронизывало все его вещи. Писатель Семёнов был неисправимым оптимистом. В США он подружился с вдовой Э. Хемингуэя. Старенькая, миниатюрная, седая женщина с энергией молодого гладиатора и мудростью китайского философа вскоре приехала в гости в Москву. Мужем она была приучена к охоте и отправилась с Юлианом Семёновым на Волгу стрелять уток. Разведя костёр, они сидели в лесу, грели руки у костра и Мэри рассказывала о муже. Уезжая, она подарила его большой фотографический портрет. Нам показалось, что в портретах двух знаменитых писателей – Эрнста Хемингуэя и Юлиана Семенова есть очень большое сходство.

К началу 1980-х годов Ю. Семенов был занят серией исторических романов, написал для «Версий» блистательный роман «Псевдоним» о злоключениях американского писателя О. Генри, о Штирлице несколько лет не вспоминал, а письма читателей становились все требовательнее, дескать: «Когда продолжение? Мы ждем!». И автор решил заслать своего героя после войны в Испанию, а оттуда в Латинскую Америку. На это было две причины: во-первых, если бы Штирлиц вернулся в Москву, его бы немедленно посадили; во-вторых, автору захотелось устроить конфронтацию «нашего» штандартенфюрера с нацистскими преступникам, укрывшимися в Латинской Америке. Заблаговременно переслав на счета колоссальные суммы и раздобыв ватиканские паспорта на чужие фамилии, они устроились там очень уютно. «Ничего в жизни не надо бояться, ничего, кроме фашизма. Его люди должны уничтожать в зародыше, где бы он ни появлялся», — писал Юлиан Семенович в романе «Майор Вихрь». Чтобы понять его изнутри, он встречался и со Скорцени, и с начальником личного штаба Гиммлера — Карлом Вольфом, и с Альбертом Шпеером. Настоящим шоком стало для него путешествие в середине 1980-х по Латинской Америке. В немецких колониях на границе с Парагваем, не скрываясь, жили старые нацисты, с местного аэродрома частные самолеты то и дело улетали в фашистский Парагвай. В Чили, на границе с Аргентиной, существовала закрытая зона — вход по пропускам, нацистская свастика, нацистские ордена. Изучая феномен преемственности нацизма, писатель выяснил, что фюрер национал-социалистической рабочей партии Гарри Лоук — гражданин США по паспорту, был сыном крупного нацистского чиновника. Вальтер Рауф — «отец» душегубок, спокойно жил в Чили, а после прихода к власти Пиночета стал начальником отдела в его охранке. Гитлеровский летчик Рудель работал в Аргентине, в авиационном научно-исследовательском институте, возглавляемом штандартенфюрером СС, профессором Куртом Танком, гитлеровским изобретателем. Клауса Барбье завербовали американцы, а создатель ФАУ Вернер фон Барун переехал в 1945 году в США и разрабатывал ракеты для Пентагона.

Обладая дальновидностью и даром абсолютно салтыково-щедринского предвидения, Ю. Семенов еще тогда предчувствовал появление неонацистского движения в России, рассказывая читателям о Штирлице, часто цитировал фразу из Тиля Уленшпигеля: «Пепел Клааса стучит в мое сердце» и повторял набившее всем оскомину: «Никто не забыт, ничто не забыто». Но у него это звучало искренно и значительно. Его опасения стали понятны много позже...

...Катя жила в курортном местечке под Бейрутом на огромной белой вилле с видом на Средиземное море. Семья ее мужа ливанца сделала состояние на торговле наркотиками, наладив крепкие связи с Сирией и Египтом, но об этом дочь писателя Ольга Семеновна узнала позднее, когда с нею уже не общалась. Двое детей Кати — четырехлетний мальчик и трехлетняя девочка по имени Алекса с чуть прикрытым левым глазом, отчего казалось, что она все время что-то подсчитывает, почему-то яростно рвали книжки, попадавшиеся им под руку. Катя нравилась дочери Юлиана Семенова невозмутимой серьезностью и рассказами о том, как девчонкой устроилась поломойкой в свою школу, чтобы помочь деньгами родителям. После по-барски капризных, изнеженных ливанок, окруженных черными служанками, слушать Катю было одно удовольствие. В очередной раз приехав к Ольге Семеновне в гости, она сидела в гостиной, заботливо придерживая огромный живот, — была на восьмом месяце беременности, — и пила чай. На втором этаже в детской раздался пронзительный визг ее дочки, которая хотела расправиться с томиком Андерсена, а внук писателя пытался ее остановить. «Alex, dont touch the b*

ook, pleaase!»* —(«Алекса, пожалуйста, не трогай книгу!» (англ.). растягивая слова, закричала Катя, задрав голову. Она почему-то говорила со своими детьми только по-английски. Визг перешел в недовольное ворчание. Низко пролетел израильский самолет, и оконные стекла жалобно задрожали. «Вот жиды проклятые, разлетались, — перешла Катя на русский, жаль, что их Гитлер всех не дожег».

Ольга Семеновна сразу вспомнила давнишние папины слова и хотела спросить Катю, знает ли она, как он их жег. Знает ли, что сначала сжигали женщин и тонконогих большеглазых детей. Их было около трех миллионов. Мужчин сжигали потом, когда они уже не могли работать от истощения. Жгли, конечно, и русских, с красными офицерами любили сперва «пошутить». Отправляли с куском мыла в душевую, офицер доверчиво крутил кран, воды не было, тут в отверстие в стене его и пристреливали, и относили в крематорий, и пускали в душевой воду, чтобы

смыть кровь «славянского недочеловека». Жгли и немецких социал-демократов, и коммунистов, и французов из Сопротивления, и цыган, но приоритет всегда оставался за еврейскими детьми. Иногда, получив новую партию детей, их для разнообразия не сжигали сразу, а затравливали собаками. Или забивали насмерть дубинками по дороге в лагерь. И варили мыло из их костей, и делали абажуры из кожи, и набивали матрасы волосами. Ольга Семеновна хотела спросить Катю, знает ли она все это, но потом вспомнила, что она не может этого не знать, потому что об этом нам всегда рассказывали наши учителя истории, и просто отвезла ее домой, чтобы больше не встречаться... Вскоре в Москве молодые фашисты насмерть забили цепями девятилетнюю таджикскую девочку. Все чаще стали калечить в Питере вьетнамских, африканских, индийских студентов — среди бела дня, на глазах у прохожих. Каждый раз Ольга Семеновна вспоминала папины слова, понимая, что то, чего он так страшился, в России произошло.

...Работая в Германии, Юлиан Семенович посетил в восьмидесятых один из концлагерей. Недалеко, в лесу, прогуливались немецкие семьи и, поравнявшись с ним, вежливо здоровались. Отец подумал тогда, что так же доброжелательно приветствовали друг друга их родители сорок лет назад, а из трубы крематория в отдалении валил дым, но гулявшие этого не замечали или замечать не хотели. Писатель часто повторял слова Бруно Ясенского: «Не бойтесь ваших врагов — они могут лишь убить вас. Не бойтесь ваших друзей — они могут вас лишь предать. Бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия в мире происходят все убийства и предательства». Ему равнодушие было незнакомо.

...Серия из четырех романов о Штирлице после войны —

«Приказано выжить» и три «Экспансии» — была захватывающей. Вылечившись от старых ранений у старой колдуньи-индианки Канксерихи, Штирлиц находит друзей: испанскую женщину, полюбившую его и взявшуюся во всем помогать, американца Роумэна, скандинавку Крис. После неимоверных усилий им удается поймать Мюллера. Последний роман заканчивался тем, что Роумэн, связав Мюллера, ждет Штирлица, побежавшего в представительство к русским за помощью.

И тут автор оказался в тупике: надо было продолжать, а продолжение могло быть только грустным, а он этого терпеть не мог. «В настоящей прозе должны быть провозглашены не только права человека, но и его обязанности! А человек обязан быть счастливым. Его надо побуждать к этому, требовать от него поступка, а не слезливого описания горестей, на него свалившихся, — в этом я вижу задачу литератора», — говорит его герой в романе «Псевдоним». Так думал и сам автор. Прав был старенький Сименон, предупреждавший, что расставание со Штирлицем будет болезненным. Никогда Юлиану Семенову не было так трудно писать, как в тот раз, когда он начал о нем последнюю вещь, называвшуюся «Отчаяние». Тяжело было не только из-за приближавшегося расставания, но и из-за сюжета. Штирлиц оказывался на Лубянке, в центре страшной интриги, и терял самое дорогое — сына Санечку и жену, и оттого отчаяние его было «огромно и величественно, как океан».

Сломленный, он уходил из разведки в холодную, беспристрастную науку. В конечном итоге происходило то, что не произойти не могло. Личность, порядочный человек, во многом с меньшевистскими идеалами и принципами, сталкивался с системой совершенной и не менее страшной, чем в гитлеровской Германии, и она его перемалывала.

К чести автора, он написал то, что написать было должно

и нужно, но как же больно ему было ту безжалостную правду писать! Его редко кто видел в минуты сомнения, почти никто — в минуты отчаяния. Младшая дочь Ольга — лишь в то крымское лето, когда он работал над этим романом. Оно было молчаливо — это отчаяние и походило на отчаяние его героя, который ничего не мог изменить... Вечером отец с дочерью вышли на традиционную прогулку. Дорога все время поднималась в гору, поэтому шли не спеша. Низко над землей летали стрекозы, последние солнечные лучи подрагивали в листве деревьев.

Я писал свои книги, — говорил отец, — глядя на засыпающие горы, — чтобы люди поняли: нет безысходности, всегда есть выход, только надо надеяться на свои силы и во всем и везде видеть красоту.

Путники остановились возле маленького шумного водопада. Здесь Юлиан Семенович каждый день отжимался от каменной ограды, сегодня этого не сделал:

Мне все труднее работать. Раньше я видел тех, для кого

пишу. У них были добрые глаза, они были рады мне, а сейчас их заслонили ватные маски врагов. Это тяжело. А может быть, я просто старею...

Домой вернулись затемно. Устроились на кухне. Юлиан Семенович сидел ссутулившись и грустно смотрел на экран телевизора, глубоко затягиваясь. В тот вечер говорили мало.

Утром Ольга проснулась словно от толчка: высоко в горах мелькнула фигура папы. Она быстро натянула джинсы, майку, кеды, вышла из дома и побежала за ним. Солнце поднималось, море было тихим и большим. Туман, как прозрачное серое покрывало, сползал с вершин в расщелины гор, а сосны тихо шептались о прошедшей ночи. Оля догнала отца, и они пошли по дороге рядом. Через две недели последний роман о Штирлице был закончен...

Стал самому себе не мил

Седой старик с душою урки,

Коня б завесть, накинуть бурку

И в горы — из последних сил.

Как люб мне круг слепых бойцов,

Чадры старух, чеканка ножен.

Кинжал дамасский, что в них вложен,

И на коня — и был таков!

Подъем все круче, ветра свист,

И одиночество, как веха,

Самгин ли ты, или Алеко

Ложишься в землю, словно лист.

Будь путником, не бойся выси,

Ищи обзора точный смысл:

Глаза совы мудрее рыси —

Ведь зверь в движеньи слишком быстр.

Моли о медленности всхода,

Не торопись, не шпорь коня,

Все в мире суета, что модно,

Ах, жизнь моя, пусти меня.

Материал подготовила учитель 35 спецшколы Л. Никонова.



13



Подайте заявку сейчас на любой интересующий Вас курс переподготовки, чтобы получить диплом со скидкой 50% уже осенью 2017 года.


Выберите специальность, которую Вы хотите получить:

Обучение проходит дистанционно на сайте проекта "Инфоурок".
По итогам обучения слушателям выдаются печатные дипломы установленного образца.

ПЕРЕЙТИ В КАТАЛОГ КУРСОВ

Краткое описание документа:

Клавдия Ивановна Кораблёва была преподавателем в школах Севастополя с 30-х по 60-е годы прошлого века.

  Была назначена директором школы №3 бывшей когда-то первой мужской гимназией Севастополя открытой в конце 19-го века. 

  Её традиции приумножила внучка Ольга Игоревна Батрин. Она сегодня  живёт в Севастополе, заведует швейной мастерской. Она предоставила семейный архив для написания этой работы. Внуки и правнуки учились в третьей школе, продолжая традиции К.И. Кораблёвой. Материалы представлены в школьном музее. Сын лейтенанта Шмидта учился в школе №3, лётчик Константин Арцеулов, первый научивший лётчиков Качинской авиашколы выходить из штопора.

Автор
Дата добавления 05.04.2015
Раздел История
Подраздел Презентации
Просмотров306
Номер материала 475285
Получить свидетельство о публикации
Похожие материалы

Включите уведомления прямо сейчас и мы сразу сообщим Вам о важных новостях. Не волнуйтесь, мы будем отправлять только самое главное.
Специальное предложение
Вверх